– А-а?

– Сабаба!
– говорю.
– А у тебя как?

– Сабаба!

– На свидания приходят?

– Жена была и сын.

– Сабаба!

– Ребенок уже начал говорить. Первые слова: А-б-б-а! А-б-б-а! Я с ума сошел!

– Сабаба! Сколько лет мальчонке?
– спрашиваю у Проспера.

– Одиннадцать!
– говорит счастливый отец.
– Одиннадцать!

Эту печальную притчу про Сабабу тюремные Б-голюбы знают назубок и как огня боятся. Как только реб Сасон доходит до слова "одиннадцать", у всех останавливается пульс. Ибо реб Сасон начинает шнорать сигареты, а это, мягко выражаясь, в нашей среде не очень принято.

– Азза ки мавет ахава!!!
– бурчит старик Йосеф.

– Ихса!
– поддакиваю.
– Ужас!

– Аба, дай сигарету, - наезжает на моего Йосеньку Сасон.
– Дай, ну?!

– Не называй меня папой, - советует Молоток.
– Зови уж меня лучше мамой. И хотя у меня только одна грудь, я уж дам тебе ее почмокать. Так и быть.

– Пидор мандаторный!
– бурчит Сасон и отъезжает.

Коротко мяукнула сирена и затихла. По селектору передали: поверка в полном порядке.

– Хаванина в блоке!
– поет кормилец наш Хабака.
– Команда обслуги: на выход!

Все в порядке в Аялонской центральной тюрьме. Никто убегать и не думал. Эпоха косоголового жизнелюбья.

Реб Сасон буксует по голень в воде. Согнулся пополам над ящиком, пайки наши прикрывая. За ним, и тоже с ящиком, мужичишка скачет. Сияет в свете прожекторов бородой серебряной до пупа. Долгожданный ты наш! Креп-сатиновый! Это и был десятый еврей, достигший святости штрафняка благодати ради!

Реб Гурджи, учуяв запах хлеба, выходит из коматозного состояния.

Еще миг, и начнется дележ паек. Возвышаемся, братки!!!

– Нетилат ядаим!
– гаркнул долгожданный хасид.
– Не уподобляйтесь скоту!

Столбенею от укора, но чувствую, что от слов десятого у меня и по крайней мере у Йосеньки начинает кипеть экскремент! Но нервничать нельзя. Избави Б-г!!!

– Йосенька, - говорю, - с этим штурм-бундовцем мы очень далеко уедем. Пропали мы, Йосенька, необратимо. Теперь ты видишь, куда нас ведет доброта???

– У-ю, ю-ю, ю-ю, юй!
– качает головой Молоток.
– Таки да... пиздец.

– Йосенька, - говорю, - скажи мне. Ну, скажи мне. Если солнце встает... если подушку уже вспороли... значит, это кому-нибудь надо? Говори мне, почему ты молчишь и не отвечаешь?

– Если встает, это уже неплохо, - уклоняется от ответа ушлый старик. Пережили фараона и его переживем. Без подушки.

– Ахлан у сахлан, Амсалем! Кого я вижу и кого видят мои глаза!
– сказал реб Гурджи, и дебаты прекратились. Миньян хотел услышать, что скажет Гурджи, ибо беззубый Гурджи слыл большим молчуном.

– Кус март абук!
– сказал реб Гурджи и перешел на бандерлошен.

– Ты сделал большую ошибку, калай Амсалем. Очень большую ошибку... и ты заплатишь. Ты ошибся, и ты заплатишь!

– Я не могу ошибаться, - сказал десятый.
– Я упакован до ноздрей. Половина твоя.

– Они ошиблись, а ты заплатишь! Понял?! Продерни с моих глаз, мусор! Сейчас! В другую тюрьму! Или ты забыл Ашкелон?

Реб Гурджи щелчок за щелчком выдвигает приговор японской бритвы. Десятый спит. Или кажется спящим. И не только он. Спят реб Сасон, реб Йоси, спит Хумейни - тишайший жид.

Гурджи чертит пенс от виска до носа по ряшке десятого.

Развалил, будто меря семь раз.

– Я рабби! Я рабби!
– бормочет Сасон-ложкомойник.
– Рав Шимон бар-Юхай!

Десятый у двери, а я еще сплю.

– Надзиратель!!!
– зовет через прутья.
– Со-э-э-э-эр!

– Что тебе, маньяк?
– откликается Хабака.

– Веди, шармута, на вахту. Пока всех здесь не помиловал...

Капли крови взбухают на мокром полу. Надзиратель гремит замками.

– Реб Йоси!
– шепчу.
– Не молчи. Давай убежим, пока Санта-Мария на рейде, и еще ебутся вальдшнепы!

– Это Каббала!
– утешает умница Молоток.
– Тебе уже поздно в это вникать...

Глава последняя

СОД

За полгода до освобождения валялись в изоляторе за нарушение режима. Я - за голодовку, Сильвер - за разбор с пристрастием.

Лежим-гнием... Клетки раздельные, но слышно: чиркнет кремень зажигалки... прольется струя в пустую парашу... и трижды в день беззубый рот с всхлипом всасывает фуль...

Разговорами друг другу не докучали, но вечерами Сильвер пел.

Какие-то слова вполголоса, и этот напев в стиле кантри.

Я не понимаю, читатель, английскую речь. Я не люблю английские песни. Это не имеет ко мне никакого отношения. Язык чуждого мне племени.