– Видишь, — настоящий грабитель. Забрался к нам да дачу, хочет нас ограбить, — а сам улыбается.

– Нет, — отвечаю, — я не грабитель, я муж той женщины. — Какой муж, — не понимает он, — при чем тут муж.

И девочка его занервничала, на него зло так смотрит. Я ей предложил пройти в соседнюю комнату. После того, как пистолет показал, сразу согласилась. Я комнату и запер.

Потом усы снял фальшивые. Не люблю я убивать невиновных людей, хотя эта баба мне не нравилась. Типичная стерва. Но для нее я усы нацепил, чтобы потом меня всем описывала. А подполковнику тихо так говорю: — Я муж Ирины Борисовой, которую убили по твоему приказу. Он побледнел и спрашивает: — Какой муж? У нее не было мужа. — А ты и не знал, — отвечаю, — самый настоящий. Вот я и пришел к тебе. Свиделись наконец. Она ведь тебя узнала еще тогда, когда ты в охранников стрелял. И письмо об этом я сегодня утром в ваше министерство отправил. Так что все, подполковник. Нет у тебя никаких шансов. Если я не убью, свои посадят.

Нужно сказать, он держался хорошо. Только левый глаз начал дергаться. А потом он попытался достать оружие. Я ведь снайпер. Точный выстрел в лоб, и он уже на полу и без дыхания. Я подошел к нему, его погоны оторвал и говорю уже мертвому:

– Плохой ты офицер был, подполковник, плохой. Я тебя сегодня разжаловал.

И вышел из комнаты. Потом я эти погоны Иришке на могилу отвез. И рядом закопал. Пусть знает, что этот стервец больше по земле не ходит. Может, ей легче будет. А мне уже никогда легче не станет. Один я был, один и остался.

Если разобраться, так и должно быть. Не может у меня быть ни близких, ни знакомых — ни к чему все это. Такая у меня собачья жизнь.

Так трудно принимать решение. Он посмотрел на сидевших вокруг людей. Все молчали.

– Может, есть другое решение, — спросил он негромко.

– Опросы общественного мнения показывают, что они победят в любом случае. Причем с подавляющим перевесом. У вас нет никаких шансов, — честно ответил ему один из помощников.

Он нервно дернул головой. Помощник был евреем. Давно нужно было убрать его отсюда, — вдруг подумал он. Наверняка работает сразу на обе стороны, ждет прихода к власти этих «красно-коричневых». Хотя те не очень жалуют евреев, но известно, кто делал революцию. Он нахмурился. — Какие есть еще мнения? Все молчали.

– Все свободны, — рассержено сказал он, — а вы, генерал, останьтесь.

Выходили бесшумно, стараясь даже не разговаривать, словно из комнаты покойного. Все понимали, что это конец.

– Что будем делать? — спросил он, — понимаешь, как все перевернется, если они придут к власти.

Он не сказал кто «они», но генерал его понял. Того тревожила эта перспектива еще больше.

– Может, отменить выборы, — несмело предложил генерал.

Он отрицательно покачал головой. — Нельзя. Весь мир следит за нами. Отменим выборы, опозоримся на весь мир. Уже поздно об этом говорить, ничего нельзя остановить. — Можно перенести выборы.

– Я тебе говорю нельзя, — стукнул он кулаком по столу, — если бы можно было, давно бы сделали. Без твоей подсказки.

– Думаете, они победят?

– Ты же слышал, что говорят. Все опросы общественного мнения за них. У наших сторонников нет никаких надежд. Они проиграют. И мы с тобой тоже проиграем, генерал. Первым делом придут за тобой. Меня они, может, еще пожалеют, объявят лицом неприкосновенным. А вот тебя нет. Все мои ошибки, все грехи тебе достанутся, и тогда на пощаду не рассчитывай. — Я знаю, — серьезно ответил генерал. — Что думаешь делать? Бежать за границу? — Куда? И потом, если они захотят, меня везде найдут. Да и денег у меня таких нет.

– Ладно, — махнул он рукой, — мне-то хоть не ври. Деньги небось есть, просто признать боишься.

– Не боюсь, — угрюмо ответил генерал, — денег нет. Я работал не ради них. Вы же знаете. Я всегда верил только вам.

– Поэтому тебя первым и поволокут к ответу. — Конечно. Они считают меня самым близким вашим человеком среди всей этой шушеры.

– Ага, — кивнул он, — их лидер все время говорит, что они начнут показательные процессы против моих фаворитов. А у тебя грехов, кажется, много накопилось. Ох как много. И все повесят на тебя. И за меня на тебе отыграются. А потом, может, и до меня доберутся.

– Я не знаю, что делать, — честно признался генерал, — вертится у меня в голове один план. Но не решаюсь вам сказать.

– Говори, сейчас любой план подойдет. Лишь бы продуманный был.

– Может, ввести чрезвычайное положение и тогда законно приостановить выборы?

– Уже поздно. И потом, чем можно объяснить это чрезвычайное положение. — У нас столько беспорядков… — Раньше было еще больше. Это не повод. — А если вдруг погибнет лидер оппозиции или еще кто-нибудь? — спросил генерал.