— Поймите меня правильно, мой дорогой Крафт, — подчеркнуто сказал капитан и осушил свой стакан. — Я не бунтарь и не реформатор, я просто пытаюсь очертить более четко наши границы. Вас мучает сейчас, очевидно, определенное воспитательское честолюбие, Крафт, а это все, конечно, чепуха. Срок обучения на наших офицерских курсах — одиннадцать недель, больше времени война нам для этого не дает. Чего вы хотите достичь за эти несчастные одиннадцать недель, Крафт? Вы что, хотите преобразить людей, отчеканить индивидуумы, сформировать личности? Это ведь бред собачий. И даже если не менее восьмидесяти процентов фенрихов — жалкие неудачники, все же не менее восьмидесяти процентов из них станут офицерами. Норма всегда выполняется. Или вы полагаете, что мы можем здесь, в военной школе, дать повод для того, чтобы нас считали неспособными? Ни в коем случае! Стало быть, мы выдаем поточную продукцию. Да нам и не остается ничего другого, как за это предоставленное нам короткое время до тошноты напичкать обучаемых самыми элементарными основами знаний. И что самое важное — мы втолковываем им здесь в последний раз, что приказ есть приказ.

Федерс снова посмотрел на часы и поспешно склонился над шахматной доской. При этом он полностью попал в сноп света, падающего от лампы. Резкие тени легли на его умное, страдальчески перекошенное лицо и избороздили его до неузнаваемости.

— Давайте выводите ферзя, — сказал он, — нам пора уже кончать.

— Ты сегодня какая-то безучастная, — сказал мужчина и немного приподнялся.

— Нет, нет, — возразила Марион Федерс, — я неудобно лежу. Твоя рука мешает мне.

— Она все время лежит у тебя под головой, но ты только сейчас заметила это, — промолвил мужчина.

— Я медленно прихожу в себя, но потом становлюсь очень чувствительной, как тебе известно, — оправдывалась Марион Федерс.

Они лежали в гостинице, в небольшой квартире, принадлежащей капитану Федерсу. Марион Федерс неподвижно смотрела в потолок.

Мужчина рядом с ней уютно потянулся. Его волосы даже сейчас были декоративно завиты. Глаза его смотрели мечтательно, а красиво очерченные губы были чувственно приоткрыты. Это был Зойтер, обер-лейтенант и офицер-воспитатель первого потока по прозвищу Миннезингер. Его имя было Альфред; друзья и женщины звали его Фредди.

— Я тебя очень разочаровываю, Альфред? — спросила Марион Федерс.

— Нет, нет, — заверил он ее, — ни в коем случае.

— Я кажусь себе иногда такой ужасно неблагодарной.

— Прошу тебя, перестань, — произнес он небрежно, принимая это последнее замечание Марион на свой счет. — Ты можешь быть абсолютно спокойна: у каждого бывают иногда неудачные минуты. — Он еще немного приподнялся и принялся рассматривать ее. Она лежала на спине и, прищурив глаза, снизу смотрела на него. Затемненный свет ночной лампы освещал ее тело розовым светом.

— У меня некрасивые бедра, — сказала она, — я знаю это. Они слишком толсты.

Он, проверяя, провел по ним рукой.

— Я этого не нахожу, — возразил он. — Они женственны. Настоящему мужчине это нравится.

— Прошу тебя, ты делаешь мне больно.

— Иногда ты бываешь чрезмерно напряжена. Иногда мне кажется, что ты противишься этому.

— Перестань, пожалуйста. Убери руку.

— Вот это мне нравится, — произнес он ей на ухо. — Сначала ты всегда противишься, а потом совсем преображаешься. Тогда ты становишься дикой и безудержной. Это мне нравится в тебе.

— Нет, — сказала она, — пожалуйста, уже поздно, Альфред. Я уверена, что уже очень поздно. Посмотри на часы, пожалуйста.

— Потом.

Она приподнялась. Это движение он принял сначала за страсть. Однако она скользнула в сторону, схватила ночник и сорвала с него красный платок. Яркий свет упал на нее и на настольные часы.

— Уже очень поздно! — взволнованно воскликнула она. — Что я тебе сказала? Уже восьмой час.

— Ну и что, — сказал он и попытался нетерпеливо притянуть ее к себе. — Пять минут туда, пять минут сюда, это теперь уже не имеет значения.

— Вы теперь понимаете, что я имею в виду, Крафт? — спросил капитан Федерс. Он без труда выиграл партию. — Вам стало хотя бы понятно, на какие глупости вы идете? Вы ведете с фенрихами бодрые беседы, убеждаете их, пытаетесь, как животновод, развивать индивидуальные способности. Для чего это все? Начиняйте оболтусов уставами, пока у них не вылезут глаза на их дурные лбы. Вдалбливайте им, что их дело слушаться. Другого ничего сделать нельзя.

— Я благодарю вас за ваши советы, господин капитан, — произнес Крафт. Этот Федерс был самым своенравным офицером, каких он когда-либо встречал, не считая генерал-майора Модерзона. — Вы дали мне хороший урок.

— Мой дорогой Крафт, — сказал сдержанно капитан, осушая свой стакан, — я не хочу сказать, что питаю к вам слабость, но мне жаль вас. Вы — человек, сохранивший порядочность самоуверенности. Но здесь вы можете ее сохранить, если только умело запрячете ее — иначе ее быстро выбьют из вас. И тогда нам едва ли будет интересно быть друг с другом.

— Этого я никак не хотел бы лишиться, господин капитан.

— Ну ладно, надеюсь, мы к этому еще вернемся. Но от вас, вероятно, не ускользнуло, что капитан Ратсхельм и майор Фрей не очень рады вам. Это, правда, говорит в вашу пользу. Практически же это доказательство вашего неумения приспособляться. А за это у нас полагается по меньшей мере посылка на фронт. Впрочем, Крафт, я беспокоюсь в первую очередь за кучку фенрихов, офицером-воспитателем которых вы являетесь и преподавателем тактики у которых я должен быть. У меня нет никакого желания биться над стадом избалованных и всезнающих оболтусов. Я хочу обрабатывать материал. Все остальное — пустая трата времени. — С этими словами капитан Федерс встал, закупорил еще не допитую бутылку коньяка и сунул ее под мышку.