Без намерения, без единой мысли, не желая понимать, что могли означать его действия, Тед медленно перевел взгляд с собаки на строения приюта для неимущих у дальнего конца дорожки. Он только быстренько взглянет в ту сторону, сказал он себе, просто проверит, задернула ли занавески женщина из третьего домика справа или нет. Если нет и если свет в ее окне горит, то он окажет ей услугу, откроет ей глаза на то, что любой случайный прохожий может заглянуть в ее дом и… и, например, прикинуть ценность ее имущества.

Свет горел. Значит, как раз подходящий момент совершить доброе дело. Тед оттащил Дэ Эм от покосившегося надгробия, которое собака неторопливо обнюхивала, и поволок ее за собой с максимально возможной скоростью. Важно было добраться до приюта прежде, чем женщина в третьем домике сделает нечто, что их обоих поставит в неловкое положение. Потому что если она начнет раздеваться, как в тот вечер, то он уже не сможет постучаться в дверь и предупредить ее о том, что с улицы все видно, ведь это означало бы признание в том, что он подсматривал за ней.

— Двигайся, Дэ Эм, — уговаривал он собаку. — Живее.

Он опоздал на какие-то пятнадцать секунд. До домика оставалось пять ярдов, когда она начала раздеваться. И делала это быстро, так быстро, что не успел Тед отвести глаза, а она уже сбросила с себя свитер, встряхнула волосами и сняла бюстгальтер. Она нагнулась зачем-то — снять обувь? чулки? брюки? что? — и ее груди тяжело свесились книзу.

Тед сглотнул. В его голове звучали два слова: «Боже мой», и он ощутил, как его тело начинает реагировать на открывшуюся его взгляду картину. Однажды он уже наблюдал за этой женщиной, уже стоял здесь, обводил глазами изгибы пышного тела. Но нельзя — нельзя! — позволить себе постыдное удовольствие повторить это. Ей нужно сказать. Нужно предупредить ее. Должна же она… знать? Тед недоумевал. Какая женщина не знает этого? Какая женщина могла не выучить элементарного правила всегда занавешивать освещенное окно? Какая женщина ночью скидывает с себя одежду в ярко освещенной комнате перед окном без занавесок или жалюзи и при этом не отдает себе отчета, что по другую сторону нескольких миллиметров стекла может кто-то стоять и смотреть, желать, фантазировать, твердеть… Она знает, понял Тед. Она отлично все знает.

Второй раз он стоял и наблюдал за неизвестной женщиной, обитавшей в приюте для неимущих. На этот раз он задержался, завороженный зрелищем нанесения лосьона на шею и руки. Когда женщина стала втирать лосьон в налитые груди, он услышал собственный стон и почувствовал себя подростком, впервые заглянувшим в «Плейбой».

Там, между церковью и кладбищем, он украдкой занялся мастурбацией. Под дождевиком, по которому закапал начавшийся дождь, он трудился над своим членом, как трудится над ручкой насоса садовод, опрыскивая сад пестицидами. И удовольствия от последовавшего оргазма он получил примерно столько же, сколько получил бы от опрыскивания деревьев, а после эякуляции чувствовал не ликование, а горький, горький стыд.

И теперь, пока он сидел за старым письменным столом Конни у себя в гостиной, на него снова волна за волной накатывало черное унижение, оно росло и вздымалось. Тед полистал глянцевый буклет о Сиднейском оперном театре, отложил его в сторону и взял афишу театра под открытым небом в Санта-Фе, где под звездами исполняли «Свадьбу Фигаро», потом посмотрел фотографии старинных венских улочек. Он перебирал свои несбывшиеся мечты, погружаясь все глубже в душевный мрак, из которого зазвучал голос его матери, столько лет довлевшей над ним в прошлом, всегда готовой осудить если не сына, то кого-нибудь другого, и еще более скорой на презрение. «Пустая трата времени, Тедди. Не будь же таким идиотом».

Да, он идиот. Он растратил бессчетное количество часов, воображая себя и Юджинию то в одной стране, то в другой. В его фантазиях они были актерами, перемещающимися по целлулоидной пленке, которая не допустит ни малейшего недочета в обстоятельствах или в персонажах. Его мысленный взор не замечал ни резкого солнечного света на стареющей щеке, ни растрепавшихся волос на голове, ни несвежего дыхания, ни поджатого сфинктера во избежание неловкого взрыва газов в неурочный момент, ни деформированных ногтей, ни обвисшей кожи. Не было в его мыслях и места его возможной неудаче в акте, когда таковой наконец произойдет. В его воображении они оставались вечно юными, пусть не в глазах всего мира, но в глазах друг друга. Только это и имело для Теда значение — то, как они видели друг друга.

Однако для Юджинии все было не так. Он понял это теперь. Потому что для женщины неестественно удерживать мужчину на расстоянии на протяжении стольких месяцев, неумолимо сливающихся в годы. А еще это несправедливо.

Она пользовалась им как фасадом, заключил он. Не было другого объяснения телефонным звонкам, ночным гостям, этой внезапной поездке в Лондон. Она использовала его как прикрытие, чтобы их общие друзья в Хенли и (самое главное) ее работодатели — совет директоров клуба «Шестьдесят с плюсом» — пребывали в убеждении, будто она находится в целомудренных отношениях с майором Тедом Уайли. Тогда у них не будет оснований предполагать, что она находится в менее целомудренных отношениях с кем-то еще.

«Дурак. Дурак. Не будь же таким идиотом. Пуганая ворона куста боится. Вот уж не думала, что ты так опростоволосишься».

Но разве можно совсем не ошибаться? Такое возможно, только если вовсе исключить сближение с другим человеком, а лишать себя этого Тед не хотел. Его семейная жизнь с Конни — счастливая и приносившая удовлетворение долгие годы — сделала его оптимистом. Их брак приучил его к мысли, что такой союз возможен, что это не редкость, а состояние в порядке вещей, надо только работать над этим. Оно не всегда достается легко, но усилия, основанные на любви, принесут плоды.