Сальная свеча догорела почти до огарка.

Рикард, свернувшись комком, спал на полу поперек палатки .

— Они умрут, — шептала Аш, глядя на полосатые оранжево-коричневые ягодицы, на переступающие копытца, на карие глаза, обрамленные изящными длинными-длинными ресницами. Она потянула носом — пахнет ли кровью или калом.

— Я его не убивала!

«Просто был выкидыш. Меня били, и я скинула».

Глаза ее были сухи. Если и были рыдания, то на слезы она была не способна. Снова напомнили о себе боль и холод и физический дискомфорт.

Чей-то голос сказал:

— Подружись с робким лютым диким кабаном.

Аш откинулась на шкуры и меха.

— Дерьмо. Господь послал мне кошмар, Годфри. Мои руки…

Она напряглась, чтобы рассмотреть свои руки при тусклом свете. Ей было не видно, запачканы ли у нее пальцы чем-нибудь. Она осторожно поднесла их к носу, понюхала.

— Почему Ему нужно, чтобы я видела мертвых младенцев?

— Не знаю, дитя. Ты, видимо, самонадеянно полагаешь, что Он возьмет на себя труд потревожить твой сон.

— Ты встревожен, я слышу, — Аш нахмурилась. Она огляделась, почти в темноте, но священника не увидела.

— Я обеспокоен.

— Годфри?

— Я мертв, дитя.

— Ты мертв, Годфри?

— Кабаны — это сон, дитя. А я мертв.

Тогда почему разговариваешь со мной?

Той частью своего сознания, которое слушает, той частью души, которой она всегда пользовалась для общения с Голосом, она ощутила какое-то тепло. Удовольствие, может быть. И потом снова послышался голос:

— Я решил, что если я могу вызывать кабанов, я мог бы вызвать и тебя. Когда я был ребенком, в лесу, только одним способом — оставаясь неподвижным, я подружился с теми из творений Господа, которые своими клыками могли бы разорвать меня в одну секунду. Ты тоже — одно из творений Господа, обладающее клыками, дитя. Мне так долго пришлось добиваться твоего доверия.

— И тогда ты пошел и умер ради меня. Ты уже в сонме святых, Годфри?

— Я недостоин. Меня искушают великие Демоны! Это, очевидно, Чистилище. То, где я сейчас нахожусь.

— Значит, близко к Господу. Спроси для меня у Господа, почему Дикие Машины хотят стереть Бургундию с лица земли?

Острая боль пронзила ее мозг. И в тот же миг Рикард сонно проговорил, лежа у входа:

— С кем разговариваешь, командир?

Он на своем месте на полу потянулся, все еще закутанный в одеяло, и распахнул полог палатки. Лунный свет под углом проникал в палатку командира, осветил лицо Рикарда, белый нар его дыхания, чистые руки Аш, ее меха, одежды, меч, тюфяк.

— Я…

Никакого перехода от сна к яви. Аш рывком уселась; в теле ничуть не ощущалось сонной апатии. Голова была ясной. «Я уже несколько минут не сплю», — поняла она, и огляделась: палатка была по-прежнему грязной, знакомой, вполне материальной. Рикард выжидающе смотрел на нее.

«Я не спала».

— О, дерьмо, — Аш согнулась, подавляя злость. Воспоминания нахлынули моментально. Одно мгновенное впечатление — как тело Годфри падает назад, с разбитым черепом, кусок черепа отсутствует, — осталось навсегда в ее памяти, впечатано в ее внутреннее зрение. — Иисус Христос!

Смутно она отметила, что Рикард высунул голову из палатки и кого-то позвал; потом ушел; что вошел кто-то другой, засуетился — Аш не могла бы сказать, как долго это было, — а потом подняла голову и заметила, что смотрит прямо на Флору.

— Это был Годфри, — сказала Аш, — я слышала его голос. Я слышала голос Годфри. Я с ним разговаривала.

За палаткой ходили люди, черно-серебряные в лунном свете.

Голос Флоры произнес:

— Если он еще жив, может, он тебе приснился, где он есть…

— Он мертв, — глаза Аш наполнились слезами. Она позволила им течь, в темноте палатки. — Боже мой, Флориан, у него верхнюю часть головы разможжило. Ты думаешь, я оставила бы его там, если бы он был жив!..

Из темноты появились длинные изящные пальцы хирурга, повернули ее лицо к свету. Ей не было неловко или страшно от прикосновения этой женщины. Флора опустилась на корточки перед ней, понюхала ее дыхание — «Наверное, не пила ли я?», поняла Аш, — прикоснулась к ее холодному лбу; наконец откинулась назад и покачала головой.