Она сидела совершенно неподвижно, настороженно наблюдая за малейшим движением — не начнут ли они пробуждаться, и старалась сориентироваться на местности. Позади нее — лагерь отряда Льва; значит, эта дорога идет на юг от Дижона к Оксону. Дижон впереди, на расстоянии мили, между ними заливные луга и вторгшаяся армия противника.

Ее вдруг осенила мысль: «Я, конечно, могу просто встать и уйти. Не заходя в Дижон. Просто уйти; оставить Флору и Фарис, отряд и Дикие Машины. Оставить все, потому что теперь все изменилось. Я ведь всегда хотела быть просто солдатом…»

И все это кончилось на берегу Карфагена. Это закончилось, когда что-то заставило меня направиться к пирамидам, Диким Машинам.

С юга прозвучал отдаленный звук охотничьего рога — на волков. Еще и еще; и снова тишина.

Все еще хочется сбежать?

Она почувствовала, как у нее кривятся губы.

«А я и есть солдат. Позади меня — пара сотен живых, дышащих причин, ради которых мне требуется получить ответы прямо сейчас.

Конечно, я могла бы слинять и оставить их под командованием Тома Рочестера. Убраться в другое место. Наняться, как свинья. Бросить попытки удержать всех их вместе…»

В животе что-то скорчилось, и она поняла, как ей страшно. Страшнее, чем она думала.

Не потому ли, что безумие — сейчас отправляться к визиготам? Безумие и есть. «Меня может пришить какой-нибудь идиот-стражник без лишних вопросов. Фарис может приказать прикончить меня. Или отправить на корабле назад в Карфаген — или что у них там от него осталось. Я думала, что после Базеля я ее знаю — но знаю ли? Опасно просто до глупости!

И все это может произойти до того, как я получу ответы на свои вопросы.

Снаряжение выбросить, меч выбросить, — думала Аш. — Лечь и заснуть рядом с этими женщинами, утром подняться и пойти с ними дальше. Лицо можно спрятать, но меня и так никто не узнает; во всяком случае, никто из этих беженцев.

В этой войне беженцев, должно быть, сотни тысяч. Ну, будет одной теткой больше. Дикие Машины пусть себе манипулируют армией Фарис, но меня-то не найдут. И я выберусь из Бургундии. Прятаться можно месяцами. Годами.

Угу, как же. Без снаряжения, без меча; и тут меня как раз изнасилуют и убьют, просто из-за того, что на мне сапоги».

Никто не шевелился, все спали в глубоком изнеможении.

Она осторожно поднялась на ноги. Поверх кольчуги на ней была подпоясанная поясом с пряжкой короткая тога, а поверх этого — плащ, и ее снаряжение не было заметно. Одной рукой она придерживала ножны меча. Лицо под капюшоном и шлемом казалось ей обнаженным. Холодный ветер разметал волосы по покрытым шрамами щекам; волосы были слишком короткими и не попадали ей в глаза.

«Выживу, — думала она. — Пока не умру от голода».

Стойкий запах мочи. Дорога провоняла мочой и экскрементами. Аш переступала через глубокие колеи, оставленные колесами повозок, бесшумно передвигалась по промокшей земле между куч лежащих тел.

Только через минуту она сообразила, что вокруг много детей: почти у каждой семьи были младенцы в пеленках или маленькие дети. Кто-то вдали закашлялся; заплакал маленький ребенок. Аш сощурилась от ночного холода.

«В этом возрасте я была рабским отродьем в Карфагене. И судьба мне была — попасть под нож».

Двигаясь по грязи с звериной осторожностью — а здесь собак не было, только несколько лошадей, только пешие беженцы, и имущество только то, какое могли унести на себе, Аш осторожно ставила сапоги на землю, стараясь не попасть в выбоины, и пересекла проезжий тракт. У нее возникло непреодолимое желание — сбросить плащ, покрыть им хотя бы одного ребенка, но она двигалась машинально, украдкой, и ноги пронесли ее мимо.

«У меня с Фарис больше общего, чем у каждой из нас с этими людьми».

В холодном воздухе под луной ее дыхание клубилось, как белый пар. Не размышляя, она свернула на север, с трудом пробираясь к перекресткам и мосту на север от города.

«Куда же мне убегать, когда Роберт и остальные ребята в Дижоне. И отряд это знает, и я это знаю; вот почему у нас не было другого выбора, кроме как идти сюда.

Да провались герцог Оксфордский, провались Джон де Вир: почему он не привел весь мой отряд в Карфаген?.. Я сейчас была бы за полмира отсюда!

Ну ладно, что сделано, то сделано.

Я все же послушала бы голос умершего…

Годфри — ах, Иисусе! Плохо мне без Годфри!

Так плохо, и воспоминания настолько живы, будто я слышу его наяву?»

Она с трудом брела среди промерзшего кустарника, по земле, которую при дневном свете пересекла бы за минуты. Она, кинув взгляд на луну, заметила, что прошло около часа; и тут она оказалась на холме, а впереди возник мост и большая северная часть лагеря осаждающих.

«Сукин сын…»

С утеса они с Джоном Прайсом видели только западный берег реки: палатки на протяжении трех-четырех миль на холмах, прежде покрытых виноградниками и нивами и заливными лугами. Теперь по ту сторону моста, на север от города, стояли только сотни палаток, белых в лунном свете; и еще дальше — темные строения, это могли быть полевые укрепления, выстроенные как зимние квартиры. И еще больше крупных осадных механизмов: требушеты и квадратные силуэты укрытых башен.