После собрания Хаклют отвел Гамбини в сторонку и спросил о природе устройства Маевского и знает ли Гамбини, почему оно взорвалось.

–  Знаешь, Сай, я думаю, он пытался осуществить статистическое управление первым законом термодинамики.

Хаклют не засмеялся, но это потребовало всей его выдержки.

–  Это же невозможно, Эд. Разве что я тебя не понял?

–  Первый закон не абсолютен, Сай, - ответил Гамбини.
– Совершенно не обязательно, чтобы тепло передавалось от нагретого газа к охлажденному. Это лишь в высокой степени вероятно благодаря обмену молекулами. Но некоторые молекулы горячего газа движутся медленнее, чем самые быстрые молекулы холодного. И наоборот. И я думаю, что устройство Корда должно было управлять этим обменом.

Хаклют попытался представить себе процесс.

–  Демон Максвелла, - сказал Гамбини.

–  Да, кажется.

Джеймс Максвелл, физик девятнадцатого века, предложил такой мысленный эксперимент. В разделенном перегородкой сосуде в одном отсеке находится горячий газ, в другом - холодный. В перегородке есть отверстие, и. если около него поставить демона, пропускающего в горячую камеру лишь самые быстрые молекулы из холодного газа, а обратно - только самые медленные, может получиться интересный эффект.

–  Мы бы увидели, - сказал Хаклют, - как горячий газ становится горячее, а холодный - холоднее. И ты думаешь, что-то такое получилось с Маевским? Это же абсурд.

–  Ты видел дом? Пойди посмотри. Когда вернешься, поговорим насчет абсурда.

Хаклют посмотрел в глаза Гамбини. Очки съехали на нос, и во время разговора он смотрел поверх них.

–  О'кей, - сказал он.
– Может, пришла пора задать себе вопрос, с кем же мы имеем дело на том конце передачи. Не приходило никому в голову, что это могут оказаться злобные типы? Иначе зачем бы им посылать нам спецификации штуки, которая взорвется нам прямо в лицо?

–  Не могу согласиться, - возразил Гамбини.
– Мы просто были неосторожны. Никто не станет устраивать столько хлопот, чтобы подстроить пакость. Быть может, дело отчасти в том, что мы плохо поняли спецификации. Может, мы не такие умные, как они думают. Мы даже не смогли сообразить, какое нужно напряжение. И вот тут, наверное, все и пошло наперекосяк.

–  Может быть, они не пользуются электричеством?

–  Тогда магнетизм, бензин. Или кто-то должен вертеть маховик. Откуда мне знать, черт побери? Что бы это ни было, следовало дать какие-то указания по использованию.

–  Если это не что-то, чего вы не измеряете.

–  Можешь привести пример?

Хаклют подумал, потом покачал головой:

–  Нет, просто сказал, не врубившись.
– У него еще чуть кружилась голова от вчерашнего.
– Хорошую новость хочешь?

–  Вполне бы пригодилась.

Они пошли в кабинет Гамбини, и руководитель проекта устало опустился в кресло.

–  Ни за что не хотел бы пройти через такое еще раз.

–  Могу понять, - отозвался Хаклют.

–  Так что за хорошая новость?

Хаклют снял очки и положил их на стол Гамбини. Толстые стекла в стальной оправе. Физически слабый Хаклют без них казался еще меньше.

–  Всю жизнь их ношу, - сказал он.
– Близорукость и астигматизм. У меня в семье все постоянно мучились глазами.
– Он неловко улыбнулся, огляделся и увидел «Вебстера».
– Миопия у всех.
– Взяв словарь, он приподнял его над очками.
– Первую свою пару я надел в восемь лет.

Он выпустил словарь, и тяжелый том раздавил стекла вдребезги.

Гамбини только смотрел, заинтригованный.

–  Сай, какого черта ты творишь?

Хаклют небрежно смел стекла в корзину. Потом раскрыл словарь.

–  Выбери какое-нибудь слово.

–  «Ксенофобия». Сайрус… Хаклют перелистнул страницы.

–  Страх перед чужими. Или чужим. Хочешь производные? Гамбини смотрел вытаращенными глазами.

Хаклют протянул руки.

–  Больше они мне не нужны.
– Он оглядел кабинет. Заглавия на корешках книг он видел отчетливо. Как и надписи на всех грамотах. Он мог разглядеть все пуговицы на рубашке Гамбини, пересчитать кнопки на телефоне у двери. Ясно различить текстуру ткани занавесок и надпись на кофейной чашке - «Калифорнийский университет».
– А знаешь, почему у нас у всех было плохое зрение?

–  Генетика, - ответил Гамбини.

–  Разумеется, - нетерпеливо отмахнулся Хаклют.
– А почему? А потому что механизмы ремонта не были правильно настроены, вот почему. Хотя аппаратура, которой полагалось поддерживать глаза в порядке, была на месте. Только программа испортилась. Исправь программу, Эд, и зрение в каждом глазу станет по единице.

–  Чертов сукин сын!
– просиял Гамбини.
– И ты это сумел сделать?

–  Частично. И для тебя могу сделать, Эд, если хочешь. Могу сделать тебе глаза двадцатилетнего юноши.
– Он глубоко вздохнул.
– Понимаешь, всю жизнь я не знал, что значит хорошо видеть. Я всегда смотрел на мир через молочное стекло.