–  Нехорошо с вашей стороны… - захныкал Элмер, - зачем вы со мной так говорите… Разве библия не учит нас, что следует прощать седьмижды семьдесят раз?…

–  Это уже седьмижды восемьдесят. Вон отсюда!

Так преподобный мистер Гентри совершенно неожиданно стал практически уже совсем не преподобным.

Он подумал было о том, чтобы податься к матери, но постыдился; подумал податься к Лулу, но не посмел.

Он слышал, что Эдди Фислингер был срочно вызван в Шенейм, чтобы обвенчать Лулу с Флойдом Нейлором… Мрачная церемония в тишине, при свете лампы.

–  Могли бы хоть меня позвать, - проворчал Элмер, укладывая свои вещи в чемодан.

Он вернулся в Монарк под крылышко Эда Лоукуста. Он признался, что был священником, и Эд простил его. В ту же пятницу Элмер стал коммивояжером компании сельскохозяйственного инвентаря Пикот.

Элмеру Гентри было двадцать восемь лет. Вот уже два года, как он служил коммивояжером компании Пикот.

Бороны, грабли, сеялки, красные плуги, зеленые фургоны, каталоги, книги заказов; конторы, отделенные стеклянной перегородкой от полутемных складов; на высоких табуретках за высокими конторками - торговые агенты в жилетках, без пиджаков; бар на углу; душные маленькие гостиницы, закусочные; ожидание поездов по ночам на заплеванных вокзалах узловых станций, мучительная боль в спине от жестких брусчатых скамеек; поезда, поезда, поезда; расписания, радостные возвращения в штаб-квартиру в Денвере; попойка, театр - и служба в большой церкви…

Он щеголял в клетчатом костюме, рыжем котелке и полосатых носках; носил массивный золотой перстень с опалом и змейками - тот самый, купленный еще давным-давно, - и галстуки в цветочек, и жилеты (он называл их "фантази") - желтые в красную крапинку, зеленые в белую полоску, шелковые или - какая смелость!
– замшевые.

Он пережил ряд мимолетных любовных увлечений; ни одно из них не оказалось достаточно глубоким, чтобы вскоре не угаснуть.

На службе дела его подвигались недурно. Язык у него был подвешен отлично, он умел великолепно пожимать руки; на его слово чаще всего можно было положиться, прейскуранты он почти все помнил наизусть и всегда знал свеженькие скабрезные анекдоты.

В Денверской главной конторе он пользовался популярностью среди "ребят". Его коронным номером, неизменно вызывавшим общий восторг, оставались пародии на проповеди. Ни для кого не было тайной, что он в свое время учился, готовясь стать священником, но затем нашел в себе мужество призвать, что "это не подходящее занятие для здорового малого с хорошими кулаками", и заявил профессорам, что "с него довольно". Словом, превосходный молодой человек, подающий большие надежды и в недалеком будущем, вероятно, коммерческий директор одного из отделений фирмы.

Несмотря на довольно беспутный образ жизни, Элмер продолжал заниматься спортом, чтобы сохранить втянутый живот и прямые плечи. Насмешливое замечание старосты Бейнса о том, что он здорово размяк, задело его за живое, и каждое утро у себя в номере он по четверть часа сосредоточенно проделывал гимнастические упражнения, а по вечерам либо занимался боксом, либо играл в кегли в спортивных залах ХАМЛ. В городах побольше он торжественно и подолгу плавал взад и вперед в бассейнах, похожий на большую белую морскую свинью. Он чувствовал себя здоровым и полным сил, как некогда в Тервиллингер-колледже.

И все же Элмер не был вполне счастлив.

Он был рад, что избавился от строгих правил семинарии, от чувства вины, которое в студенческие дни неизбежно мучило его после каждого очередного кутежа в Монарке, - избавился от обязанности выслушивать непонятные споры Гарри Зенза с Фрэнком Шаллардом. Но в то же время ему многого и недоставало. Ему хотелось, как прежде, вести за собой церковный хор, услышать звуки старых гимнов, слышать собственный голос, хотелось вновь околдовать толпу своей проповедью и насладиться сознанием своей власти. Каждое воскресенье (не считая тех, когда он назначал свидание какой-нибудь официантке или горничной) он отправлялся вечером в ближайшую евангелическую церковь и наслаждался, критикуя проповедь с точки зрения профессионала.

"Эх, и заткнул бы я за пояс этого простака! Писание писанием, но вверни он парочку примеров из литературы да выругай покрепче владельцев пивных - вот тогда бы всех пробрало!"

Пел он так громогласно, что, хоть от него попахивало табаком и виски, пасторы всегда особенно горячо трясли ему руку, приговаривая: "Рады были видеть вас сегодня с нами, брат".

Когда ему случалось попадать в большие и преуспевающие церкви, в нем просыпалась тоска о былом, желание снова читать проповеди, его так и подмывало взбежать на кафедру, столкнуть с нее пастора и заговорить вместо него, а не сидеть где-то позади в тиши и забвении, как будто он всего-навсего обыкновенный мирянин. "Вот удивились бы эти чурбаны, если бы узнали, кто я такой", - раздумывал он.

После таких переживаний было досадно толковать в понедельник утром с нудным торговым агентом о скидках на навозоразбрасыватели; противно торчать в заставленном плевательницами вестибюле гостиницы, дожидаясь, когда пора будет ехать на вокзал. Ведь в это время он мог бы сидеть в шикарной церковной конторе, окруженный мудрыми книгами, отдавать распоряжения хорошеньким секретаршам, велеречиво поучать пришедших за советом и помощью грешников. Правда, его отчасти - но лишь отчасти, утешала возможность открыто войти в пивную и гаркнуть: "Виски, Билл!"