— Кажется, мне придется обедать в одиночестве. — В выражении его глаз читалось разочарование.

Импрес взглянула на свои руки, надеясь, что они не выдают ее, затем перевела взгляд на Трея.

— Если бы я была более слабохарактерной, — сказала она, — то, может, и изменила бы решение. Однако я этого не сделаю. Возможно, что компания, в которой ты провел вечер накануне, все еще примет тебя.

Импрес встала со стула, подняла подбородок так, что их глаза встретились, и твердо выговорила:

— Всего хорошего, Трей.

— Как долго ты собираешься удерживать меня вдали от твоего дома?

Она могла бы ничего не говорить, поскольку Трей. прочитал ответ в ее глазах.

Теперь, когда она встала, он оказался слишком близко к ней — спокойный, с требовательно спрашивающими светлыми глазами. Импрес вздохнула и спокойно ответила.

— Так долго, как только возможно.

Он улыбнулся своей знаменитой улыбкой, обезоруживающей и призывной:

— По крайней мере, ты понимаешь, что это не может быть навсегда. — Его голос, низкий, богатый оттенками, катастрофически ломал ее решимость. — И помни, ты не сможешь держать детей вблизи себя все время.

— Пошел ты к черту, — приказала Импрес спокойно, контролируя свой порыв и удерживая себя от того, чтобы показать пальцем на дверь, как актер в плохой пьесе. — Ты должен покинуть мой дом. — Ее голос дрогнул на последних словах, а румянец, появившийся на щеках, был вызван не гневом.

Одетый в неброский костюм из твида, Трей излучал поразительную силу, подчиняющую и приковывающую внимание, как серебряное пламя. Как ему удавалось, без слов и движений, пробуждать пылкое предвкушение наслаждения?..

С удовольствием, констатировав ее волнение, он сардонически поклонился и пробормотал по-французски:

— До свидания. — Его темные шелковистые волосы оказались в этот миг так близко, что она могла бы коснуться их, когда его голова на секунду склонилась и, чтобы удержаться и не погладить струящийся шелк ей потребовалось собрать всю свою волю. — Я вернусь.

Когда дверь медленно закрылась, Импрес опустилась обратно на стул и сидела, не двигаясь несколько минут, стараясь унять трепещущие чувства, ощущая, как сильно колотится в груди сердце. Черт бы побрал его привлекательность и вызывающее столь памятные воспоминания обаяние! Она слишком долго вела монашеский образ жизни, напомнила себе Импрес в следующее мгновение, в этом все дело. Она просто нуждается в нескольких минутах покоя.

Но спокойствие не наступало. Упрямый и своевольный, Трей не покидал ее мыслей до тех пор, пока она не услышала шум, производимый слугами в гостиной. Он напомнил Импрес, что Макс ждет ее, и тогда она, торопливо сбежав по ступенькам, быстро пошла по коридору, ожидая услышать плач. Но в обитом панелями холле было тихо. Оставалась надежда, что няня утихомирила Макса сахарной водой, как она делала от случая к случаю, когда Импрес запаздывала.

— Прошу прощения, — сказала Импрес, едва заходя в ярко раскрашенную детскую, — были гости, и я не смогла…

Слова застряли у нее во рту. Напротив расписанной сказочными зверями стены стоял Трей.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросила Импрес, когда к ней вернулась способность говорить.

Трей оторвал взгляд от ребенка, которого держал на руках, и Импрес увидела на его глазах слезы.

— Я рассказываю моему сыну о Монтане, — сказал его голос дрожал от переживаемых эмоций.

— Это не твой сын. — Слова были произнесены с такой силой, что, казалось, в комнате сверкнула молния.

Трей с нежной благодарностью подумал, что может простить ей все — за его сына.

Глядя вниз на Макса, что-то счастливо лепечущего на его руках, он оглядел отпечатавшиеся на маленьком личике свои черты и спокойно сказал:

— Чьим же еще он может быть, если не моим?

— Докажи это.

Наступило гробовое молчание.

Трей глубоко вздохнул, глаза сверкнули гневом, желание понять и простить было растоптано несколькими злыми словами.

— Ты стерва, с холодным сердцем. — Его голос был тих, чтобы не беспокоить сына, но в тоне слышалась непримиримость. — Ты скрывала от меня, моего сына.

— Я думала, что ты слишком занят своими подругами и другим своим ребенком. — Она сказала это, воздвигая между ними непроходимую гору.

— Я не собираюсь отчитываться перед тобой за свою жизнь, а что касается ребенка Валерии, то он не мой. — Воздвигнутая ею гора была мгновенно и небрежно срыта до основания, его тон был бесстрастный — короткое напоминание о своей независимости и уже слышанное ею объяснение о ребенке Валерии.

— А все остальные? — спросила она пылко, отказываясь принимать его холодное объяснение.