— Драться и здброво драться! — ответил Голованов, заложил руки за спину, подбежал к окну, метнулся обратно к столу, остановился около него и продолжал не менее зло, решительно: — Ваш дивизион передается в оперативное подчинение Северной группы. Немедленно начать подготовку и завтра ночью выйти… Успеете?

— Это к Семёнову в подчинение? — спросил Норкин, до которого только сейчас дошел смысл первых слов адмирала. — Вот это да!

— Что да? Что? — вспылил Голованов. — Разве там не наша флотилия? Или приросли здесь к бабьим подолам?!

Голованов наседал на Норкина, а тот чувствовал, был уверен, что именно вот эта передача дивизиона в подчинение к Семенову и волновала, беспокоила адмирала.

— Один отряд тральщиков и базу со штабом оставить на старом месте, — продолжал командир бригады уже спокойнее. — С ними — начальник штаба. Остальным — немедленно готовиться к выходу. Вопросы есть?

— Все ясно, — ответил, вставая, Норкин. — Разрешите идти?

— Ну, тогда попутного ветра и три фута под килем, — окончательно смягчившись, сказал Голованов, протягивая руку.

Когда Норкин был уже у дверей, Голованов его окликнул. Норкин остановился. Адмирал быстро подошел, положил руки ему на плечи и сказал:

— Ты там смотри… Понял? Я тебя только в оперативное подчинение передаю… Послал бы Чигарева, да ты лучше с Семёновым ладишь, — и он усмехнулся. — Всё понял?

— Так точно, всё.

— Ну, тогда ступай, — сказал Голованов и подтолкнул его к дверям. — А мы с Ясеневым еще заглянем к вам.

Всю дорогу до базы молчали. Норкин мысленно прикидывал, кого ему оставить здесь, что взять с собой, какие отдать распоряжения перед уходом, чем вызвана эта передача дивизиона Семенову. На фронте был, как говорили матросы, устойчивый полный штиль, сводки Совин-формбюро, похожие друг на друга, были 6 езрадостны, как осенние дождливые дни, ничто не предвещало начала больших боев и вдруг — к Семенову! С чего бы?

Гридину, наоборот, хотелось поговорить, но он сдерживал себя, оттого что молчали остальные.

Чигарев злился. Почему адмирал так категорически приказал остаться именно ему? С одним отрядом тральщиков и командир отряда справится. Значит, не забыл еще Голованов старых ошибок, не доверяет. А ему так хотелось попасть на фронт!.. И больше всего, пожалуй, из-за Ковалевской. Чигарев чувствовал, что слишком далеко они зашли, что еще немного — и он признается ей в любви.

Ольга, кажется, не любит Михаила. После того случая, когда он ушел с Катей и ночевал у нее, Ольга даже имени его слышать не может. Самое время сейчас говорить Ольге о любви, да Норкин уходит на фронт. Что ни говори, а толки будут: Норкин уехал — тогда он, Чигарев, осмелел, полез со своей любовью…

Полуглиссер подошел к борту тральщика; Норкин поднялся на его палубу и сказал дежурному офицеру:

— Командиров отрядов ко мне! Командира базы тоже! Потом Норкин быстро прошел в свой кабинет, где всё было прибрано заботливыми руками Натальи, раскрыл лоцманскую карту. Да, дорожка знатная… Сначала по Днепру, потом по Березине… Сотни километров по незнакомым рекам, на которых даже знаки речной обстановки не выставлены! А это значит — определять фарватер только по приметам, днищем катера нащупывать глубину… Когда дверь перестала скрипеть, Норкин спросил, не подымая головы:

— Все собрались?

— Точно так, — сухо ответил Чигарев и отвернулся к окну.

— Начнем, — сказал Норкин и выпрямился. — Объявляю готовность номер три… На фронт выходим сегодня ночью. Немедленно проверить машины, документацию, получить боезапас, топливо. Командиру базы…

Чернышев вскочил и замер, раскрыв блокнот.

— …немедленно выдать всё. Посадить всех писарей, если мало — забирайте штабных, но чтобы к вечеру оформление накладных, требований и прочих бумажек было закончено!

— Слушаюсь, будет исполнено.

— Выдай, Василий Никитич, и эн-зэ. Понимаешь? Те снаряды, что в ведомостях тыла не числятся… У Семенова наверняка на голодный паек посадят.

— Не взять всех…

— Дай, сколько возьмут!.. Ты, Владимир Петрович, чуть я просигналю — гони ко мне тральщики со снарядами.

Чигарев медленно опустил голову.

— Исполняйте!

Непривычно тихо на катерах. Не слышно обычных шуток. Матросы безмолвны, как тени. Рулеметчики набивают ленты, аккуратно укладывают их в коробки, а остальные носят ящики со снарядами. И всё это делается без понукания, без команд. Даже командиров отрядов и катеров не видно: они проверяют карты, журналы, еще раз просматривают таблицы условных сигналов.

Под вечер приехали Голованов с Ясеневым. Они обошли все катера, заглянули в штаб, поговорили с матросами и остались довольны.

— Готов, значит? — спросил Голованов, глядя на матросов, которые швабрами уничтожали последние следы недавнего аврала. — Быстро справились, молодцы… Еще одно запомни: скрытность, скрытность и еще раз скрытность. Без отличительных огней идите. Не побьетесь?

Норкин невольно улыбнулся. Только так и ходили все эти месяцы. Война многому научила.

— Ну, ну, вижу, что умеете, — улыбнулся и Голованов. — Тогда мешать не будем. Счастливого плавания!