Крамарев смотрел в землю. Вздувались желваки на скулах Мараговского. Норкин отвернулся к землянкам. А тетка Степанида всё рассказывала. И видели моряки горящую хату Крамарева, слышали доносящиеся оттуда голоса отца, матери и жены Крамарева.

— Время выходит, — прошептал Карпенко, подходя к Норкину.

Норкин взглянул на часы. Да, пора… А Петрусь уже немного освоился. Он теребит ремешок на фуражке отца, пытается открутить блестящую пуговицу. И отец помогает ему: он вырывает ее с мясом. Ничего не жаль ему для сына. За одну слезинку сына готов Крамарев жизнь отдать!

— Мотористы говорят, что наверстают, — прошептал Гридин, пробившийся через толпу. Норкин кивнул головой.

Крамарев, по-прежнему прижимая к себе сына, отошел в сторону, присел на обгорелый пень, между корней которого выбился тонкий зеленый стебелек. Постепенно распалась толпа. Норкин заметил, что некоторые матросы, посовещавшись с товарищами, убежали на катера и скоро вернулись с тугими вещевыми мешками. Несколько мешков исчезло в землянке тетки Степаниды, а остальные разобрали жители.

— Там немного еды и списанное обмундирование. Я разрешил, — тихонько пояснил Гридин, заметив удивленный взгляд командира дивизиона. — Не возражаете, Михаил Федорович?

— Нет, Леша, не возражаю, — так же тихо ответил Норкин, взял Гридина за локоть и предложил — Значит, зачисляем маленького Крамаренка на все виды довольствия?

Только отец не подарил ничего, если не считать пуговицы, которую потребовал сам Петрусь. Да сын и не нуждался в этом — понял, что отец дороже всего, — доверчиво обнял руками сильную отцовскую шею и что-то шептал ему в ухо. Отец радостно улыбался, кивал головой.

— Пора, — наконец сказал Норкин и, словно извиняясь, посмотрел на матросов. — Ты, Крамарев, оставайся, завтра с Пестиковым догоните на полуглиссере.

Крамарев прижал к себе сына, поцеловал несколько раз, передал тетке Степаниде и сказал, поклонившись:

— Спасибо, тетка Степанида… Век не забуду.

…Ревут моторы катеров, и они несутся, наверстывая потерянное время. Сотни матросских глаз шарят по реке, отыскивая притаившиеся опасности.

— Что же ты… не остался? — спрашивает Маратовский.

— Зачем сердце себе и ему рвать? — отвечает Крамарев. — После войны совсем вернусь.

Злобно шипит за бортом вода. Кровавая луна выползает из-за леса.

— А еще говорят, чтобы я злобу свою схоронил, — доносится до Норкина голос Мараговского, и ему кажется, что он даже видит его кривую усмешку, которая сводит губы.

Черная, непроглядная ночь. Такая же черная злоба заливает души матросов. Они с нетерпением ждут встречи с врагом.

А катера идут вперед, пожирая километры безлюдной реки, с каждым часом все больше приближаясь к той незримой черте, где не нужно будет морякам сдерживать злость.

Последние полтора месяца капитан первого ранга Семёнов был доволен жизнью. Назначение командующим Северной группой льстило самолюбию (не могли обойтись без боевого, проверенного командира!), но еще больше приятных минут доставило сознание того, что удалось даже изменить состав частей, назначенных в группу. По первоначальному плану она должна была состоять из двух дивизионов тральщиков, отряда катеров противовоздушной обороны и трех бронекатеров-малюток, чудом уцелевших на Днепре еще с тридцать девятого года. Разве это силы? Ни о каких наступательных операциях и думать не приходилось: слишком слаба огневая мощь, и, что того хуже—все катеры были укомплектованы молодняком и запасниками, которым уже давно перевалило за сорок лет. Молодежь рвалась в бой, но можно ли сколько-нибудь серьезную операцию доверить необстрелянным головам? Да что операция! Тут и сам головы лишишься! Хорошо, когда горячее сердце, а не голова. «Сорокаты», как любовно называли матросы старичков, наоборот, были чересчур спокойны. Если бы получить что-то среднее!..

Вот и поглядывал Семёнов с завистью на гвардейские дивизионы. Как бы их заполучить под свою команду?

— Эх, и загремел бы тогда Семёнов! На весь мир загремел бы! — изливался. Семёнов перед своим неизменным адъютантом, который, вышивая подушечку, был способен часами выслушивать любые речи своего командира. — Загремели бы, Шурка?:

— Не иначе. Загремели бы.

— То-то и оно… А что Голованов может? Зачем ему такую силищу? Баб на Подоле обхаживать? — Так точно, не нужна она ему.

— А я напишу рапорт командующему, и пусть он, так указать, наведет порядок! Как думаешь, Шурка?

«Шурка» пригладил рукой свой седой ежик, осторожно вздохнул и ответил, не отрывая взгляда от контуров жар-птицы, вырисовывающейся на полотне:

— Непременно наведет.

Вот тогда Семёнов и написал обстоятельную докладную на имя командующего флотилией. В ней говорилось о задачах, которые могут быть поставлены перед Северной группой, о бесспорной слабости ее сейчас и еще о многом другом. Там же, словно между прочим, упоминалось и о возможности большого летнего наступления белорусских фронтов, которые потребуют от флотилии реальной помощи. Семёнов не пожалел красок, и перед командующим оказалось два выхода: усилить группу гвардейцами или в самый последний момент сказать главнокомандующему, что флотилия воевать не может. Командующий флотилией, недавно получивший звание капитана первого ранга, а до того — скромный, незаметный работник штаба Волжской флотилии, конечно, избрал первое.