Норкин после, отъезда Ясенева до самого подъема ходил по берегу около катеров. Он не замечал косых настороженных взглядов вахтенных, наблюдавших за ним.

Прав, как всегда, прав оказался капитан второго ранга. Тут и спорить нечего.

Запели боцманские дудки, а вахтенные, прокричав в люки уставную команду, добавляли вполголоса:

— Комдив по берегу ходит.

Услышав о комдиве, моментально просыпались самые сонливые, торопливо совали ноги в ботинки и бежали на зарядку. Рабочий день начался. Норкин не делал ни одного замечания, словно он здесь не хозяин, а случайный гость. Он всё ходил, нетерпеливо поглядывая на домик, в котором размещался штаб. Там уже проснулись. Слышалось, как откашливался Чигарев, как Чернышев пилил кого-то, а оперативный дежурный настойчиво вызывал штаб бригады. Наконец появился улыбающийся Гридин. Он остановился на крыльце, прищурившись, посмотрел на небо, на катера, увидел комдива и заторопился к нему.

— Здравствуйте, Михаил Федорович.

— Здравствуй, Леша. А я тебя жду.

Гридин перестал улыбаться, нахмурился и уставился на носки своих ботинок. Молодой, недавно получивший офицерские погоны, он иногда думал, что комдив и другие офицеры только терпят его присутствие по долгу службы. Действительно, чем он заслужил право быть заместителем командира гвардейского дивизиона? Ему ли воспитывать людей, дравшихся в Сталинграде? Эти мысли больно задевали самолюбие и отравили Гридину не один час его пребывания в дивизионе. Прямых поводов для того, чтобы утверждать это, у него не было, но во многом он видел намек. Вот и сегодня. Почему комдив не разбудил его? Небось, Чигарева, Селиванова или кого-нибудь другого он поднял бы за полночь, а его — не потревожил. Значит, чуждается.

— Я бы тебя разбудил, да сначала сам хотел все обдумать, — словно отгадав его мысли, сказал Норкин, и лицо Гридина посветлело. — Ты был прав, когда предлагал начать здесь строительство стадиона. Если мы и уйдем, то он как память о нас останется. И еще. Комсомольцы Киева восстанавливают Крещатик. Поможем?

— Само собой! — ответил Гридин.

— Тогда шуруй по св оей части, а моя поддержка обеспечена… И еще… Ясенев здорово всыпал мне за Кра-марева. Своей вины не отрицаю, ну а ты, замполит, куда смотрел?

После обеда матросы с лопатами и ломами на трех катерах отправились в Киев. Пестиков, устроившись у рубки, рвал пальцами струны гитары, но остальные так шумели и смеялись, что были слышны только отдельные аккорды.

— Десант, к бою! — заглушая все шумы, кричал Копылов, беря лопату на изготовку.

— Перестань барахлить! — одернул его Мараговский. Он был назначен старшим и сейчас внимательно осматривал матросов и их снаряжение.

Не пришлось Крамареву побывать дома, Сначала он отнекивался, ссылаясь на то, что сейчас каждая пара рук на учете, а потом Норкин опять забыл о нем. Дела было столько, что все перестали скучать. В боевых листках наряду с отличниками боевой подготовки говорилось и о лучших землекопах, каменщиках, плотниках. На первых порах офицеры были в стороне от общего дела, но постепенно начали втягиваться и они, превратившись в десятников, прорабов и просто разнорабочих. А Норкин, как заправский начальник строительства, на оперативках требовал «расширения фронта земляных работ», разносил Чернышева за то, что не хватает ломов, лопат, кирок, что обеды привозятся в Киев холодными.

И вдруг всё, к чему привыкли за последние дни, с чем сжились, оказалось ненужным. Началось с телефонного звонка. Он раздался ночью. Оперативный дежурный но дивизиону вялой рукой снял телефонную трубку и сказал, подавляя зевок:

— Тридцать четвертый слушает.

— Комдиву, замполиту и начальнику штаба немедленно явиться к командиру бригады, — сказал адъютант Голованова.

Оперативный дежурный по дивизиону окончательно проснулся, послал рассыльных за Норкиным и Гридиным (Чигарев, как обычно, спал в соседней комнате), и через пятнадцать минут из заливчика вылетел полуглиссер.

— Зачем вызывают — не знаешь, Михаил Федорович? — спросил Гридин, ежась от свежего ветра.

Норкин покачал головой. Он сам вел полуглиссер, казалось, весь был поглощен тем, чтобы не наскочить на какое-нибудь случайное бревно. На самом же деле и его волновал один вопрос: зачем вызвали? Что случилось? А в том, что случилось что-то большое, важное, — никто не сомневался: Голованов не Семенов и по пустякам тревожить не будет.

Киев приближался с каждой минутой. В предрассветных сумерках уже видны купола Лавры, белыми пятнами обозначились дома. Еще немного и, обдав гранитную стенку брызгами, полуглиссер подлетел к Подолу.

— Прикажете ждать? — спросил Крамарев, пробираясь к штурвалу.

Норкин кивнул головой и быстро зашагал к штабу бригады. Там никто не спал. Флагманские специалисты, сидя над картами, торопливо строчили какие-то бумаги и, как показалось Норкину, как-то по-особенному посматривали на него и его спутников. В этих взглядах Норкин заметил и сочувствие, и откровенную зависть.

— Порохом пахнет, — прошептал Норкин, поворачиваясь к Гридину.

Тот чуть заметно наклонил голову. За эти минуты он словно переродился. Всё мальчишеское, торопливое осталось за порогом штаба. Он подобрался и даже по ковровой дорожке ступал так, словно шел в тыл врага по залежам хвороста.

— Контр-адмирал ждет, — сказал адъютант, едва они вошли в приемную.

— Разрешите войти, товарищ контр-адмирал? — спросил Норкин, останавливаясь у порога раскрытой двери.

— Да, да, входите, — нетерпеливо ответил Голованов, швырнул на стол толстый красный карандаш и поднялся. — Здравствуйте и садитесь. Догадываетесь, зачем вызвал? Ну, Норкин? Ты ведь все время говорил, что у тебя нюх особый.

— На фронт? — спросил Норкин. После вступления адмирала он уже не сомневался в этом. Только почему Голованов нервничает и даже злится? Никогда не бывало с ним ничего подобного.