Нет, что ни говорите, а проще было в гражданскую. Ни тебе самолетов, ни танков, ни огнеметов, ни прочей гадости. Знай рубай да постреливай!

Семёнов размечтался, забылся, и вдруг его привычное ухо вновь уловило гул моторов. Слабый, словно захлебывающийся, он медленно плыл, заполняя ночь.

— Шурка! Опять летят, что ли?

Адъютант, спавший за дощатой перегородкой, перестал храпеть. Секундная пауза, и недовольный сонный голос спросил:

— Слушаю вас?

— Кого там еще черт несет? Или оглох, не слышишь?

Заскрипела койка и, кашляя, адъютант вышел из землянки. Семёнову показалось, что тот отсутствовал вечность, он хотел было встать или крикнуть, но в это время в светлом прямоугольнике двери появился силуэт человека.

— Дивизион Норкина подходит, — сиплым голосом доложил адъютант.

— С луны он, что ли, свалился? Рано еще ему…

— Уже позывными обменялся.

Семёнов быстро оделся и вышел из землянки. По реке плыли редкие, почти прозрачные пятна тумана. Среди них плотным строем клина шли катера. «Ишь, как отражал атаку, так и сюда пришел», — подумал Семёнов. Сейчас он, старый моряк, забыл о своих чувствах к Норкину и на все смотрел глазами профессионала. Молодцы! Такое расстояние прошли, а порядочек образцовый!

Катера, сбавив ход, подходили к берегу. Семёнов нахмурился и скрылся в землянке, бросив через плечо:

— Шурка, лампу!

Керосиновая лампа принесена. Красноватый язычок пламени вздрагивал в закопченном стекле. Семёнов достал из зеленого ящика-сейфа первую подвернувшуюся под руку папку с документами и сделал вид, что очень занят изучением боевой документации, а сам прислушивался.

Вот заглушили мотор последнего катера. На берегу сдержанный говор. Значит, уже встретились с гвардейцами, обнимаются, делятся впечатлениями… Кто-то быстро поднимается к землянке.

— Капитан первого ранга отдыхает? Семёнов узнает голос Норкина.

— Какой там отдых! — ворчит Шурка. — С вечера не ложился. Работа!

Семёнов одобрительно крякает и перелистывает страницу. Молодец, Шурка! — Доложите ему о нашем прибытии. — Давно доложено. У нас не как у других служба поставлена.

Ну разве не золото Шурка!? На все у него готовый ответ, и не просто так, а в самую точку!

— Разрешите войти, товарищ капитан первого ранга? Семёнов торопливо согнал с лица самодовольную усмешку и ответил устало, раздраженно:

— Да, входите.

— Второй гвардейский… — начал было Норкин, но Семёнов перебил его:

— Что это за стрельбу вы там подняли? Вам приказано совершать весь переход скрытно, а вы такую кашу заварили, что в Берлине чуют! Это вам не в Киеве на Кре-щатике девок тралить! Воевать пришли! За такие дела у нас в гражданскую к стенке ставили!

Начав сравнительно спокойно, решив поругать только для вида, Семёнов увлекся, вошел в роль и теперь разносил Норкина от всей души, искренне веря в свою правоту.

— К стенке ставили! Понимаешь? К стенке!

Больше Норкин не хотел и не мог терпеть. Он не рассчитывал на теплую встречу, однако и разноса не ждал. Торопился, ночей не спал — может, завтра в бой, а тут…

— А тех, кто баржи со снарядами без охраны бросает, у вас к стенке в гражданскую не ставили? — выпалил он, тоже повышая голос. — Где это видано, чтобы их, даже не замаскировав, посреди реки на якоря ставили? Вот и пришлось исправлять чужую глупость!

Семёнов осёкся. Как он мог забыть про баржи! Пятую ночь там болтаются! Ладно, что их пока еще не разнесли в щепки… И, чтобы скрыть смущение, Семёнов развернул карту и ткнул пальцем в голубую ленту реки: — Занимайте огневую позицию. Завтра оборудовать эн-пэ, протянуть нитки, выбрать цели и — с богом! Чтобы дохнуть у тебя фрицы не смели!

Норкин нагнулся над картой, измерил расстояние от огневой позиции до линии фронта и удивленно спросил:

— Так и стоять на предельной дальности стрельбы?

Семёнова опять прорвало. Раньше о месте стоянки катеров он не подумал, сейчас ткнул пальцем наугад, но не сознаваться же в этом мальчишке!? Побагровев, он стукнул кулаком по карте и крикнул:

— Умники! Мы здесь ночей не спали, все обдумывали, а он пришел и сразу учить! Ясен приказ? Выполняйте! Идите!

Норкин не спеша нанес на свою карту место огневой позиции, козырнул и вышел. Он был еще в землянке Семёнова, а катера уже облетела весть о том, что Голованчик опять сцепился с Носачом. А когда Норкин направился к катерам, то дежурные телефонисты, прикрывая ладонью микрофон и поглядывая на дверь, уже передавали своим невидимым собеседникам, что гвардейцы прибыли, что командир их успел поцапаться с местным начальством. И как всегда, все преувеличили и переврали.

— Носач поставил его на пределе дальности стрельбы орудий, а он говорит: «Даёшь прямую наводку! Где это видано, чтобы гвардия из-за угла кривым ружьем пользовалась?»— слышалось в одном кружке собеседников.

— «Расстрелять тебя надо за баржи!» — точно так и сказал Носачу! — клялся другой.

Верили этому матросы или нет — «вопрос спорный. Но одно было ясно всем: разговор был неприятный, и матросы спешили убраться подальше с пути комдива. Зачем в такую минуту начальству глаза мозолить? Неровен час, сам виноватым окажешься.