Кто знает, сколько времени они прощупывали бы друг друга, если бы в сарай не влетел босоногий вихрастый мальчуган.

— Дядя майор! Мамка велела сказать, что яичня готова! — крикнул мальчуган, хлестнул себя вицей по черным пяткам и был таков.

Взрослые могли разыграть любую сцену, переодеться в любую одежду, подобрать людей, говорящих на любом языке, но заставить мальчишку сыграть так искренно, непринужденно — не в их власти. И Пестиков сказал, облизав обветренные губы:

— Прошу вас, товарищ майор, доставить меня в часть капитан-лейтенанта Норкина… Как можно скорее…

Майор вздрогнул, навалился грудью на стол и спросил, стараясь сдержать непонятное для Пестикова волнение:

— А кто он такой, твой Норкин? — Офицер…

— Знаю, что офицер, а не чертова бабушка! — крикнул майор и так грохнул кулаком по столу, что гильза от снаряда подпрыгнула и упала. — Звать его как? Откуда прибыл?

— Михаил… кажись — Федорович… Из Сталинграда сюда прибыли…

Майор вышел из-за стола, прошелся зачем-то до дверей, вернулся обратно и сказал, теперь уже и не пытаясь скрыть охватившего его волнения:

— Врешь?.. Хотя зачем тебе врать? Словам мы не верим… Ладно, едем! Сам тебя отвезу!

Норкин целый день просидел в каюте, просматривая пачку приказов, которые прислал ему Семенов. В бронированной коробке было душно, как в духовке, и если он и не испекся, то пропотел так, что нитки сухой не осталось. Под вечер жара спала, бумаги были просмотрены, и он бросился в реку, плескался в воде с наслаждением мальчишки, выскользнувшего из-под надоедливой опеки любящей бабушки. Потом растянулся на теплом песке. В это время ему и доложили, что пришли Пестиков с каким-то майором. Норкин сначала хотел было бежать на катер за одеждой, потом махнул рукой — так сойдет! — и распорядился:

— Давай их сюда!

Однако Копылов догадался, что не совсем прилично комдиву в одних трусиках встречать неизвестного майора, и притащил одежду. Едва Норкин успел натянуть брюки, как из леса показались прибывшие.

— Козёл! — вырвалось у Норкина, и он, забыв про свою солидную должность, бросился им навстречу.

— Мишка, черт! — проворковал Козлов и облапил приятеля. — Жив, значит?

Козлов говорил еще что-то, но в это время Норкин увидел Пестикова. Он, заросший пепельной щетиной, исцарапанный в кровь, похожий на оборванца, стоял в сторонке, устало положив руки на трофейный автомат. Норкин нетерпеливо и грубовато оттолкнул Козлова и шагнул к матросу. Майор по-своему истолковал его движение и сказал, положив руку ему на плечо:

— Ты его, Федорович, особенно не ругай. Моих хлопцев пятеро было, навалились на него всем гамузом, да он и то одному руку ножом распластал. Промашка со всяким бывает…

Норкин подошел к Пестикову, пристально посмотрел на него. Пестиков поднял усталые грустные глаза и снял каску. Норкин вздрогнул: голова Пестикова была словно мукой посыпана.

А кругом уже толпились матросы. С каждой минутой их становилось все больше и больше: весть о том, что Пестиков вернулся один, облетела катера.

— Сядем, — предложил Норкин, первым опустился на траву и, поборов волнение, спросил: — Как его?..

— Я… Сам кончил…

Стало так тихо, что все отчетливо слышали жужжание мухи, бившейся в паутине, которая была растянута между веток какого-то куста.

— Переметнулся? — ахнул Копылов.

Пестиков с негодованием посмотрел на Копылова. Как мог он подумать такое и про кого? Про Крамарева!..

Молчать дальше нельзя. Необходимо раскрыть перед товарищами свою душу, а там… Пусть судят.

Он ничего не утаил.

Кончил рассказ и поднял на товарищей глаза, налитые тоской. Товарищи смотрели в землю и молчали. Пести-кову показалось, будто они не верят ему, осуждают.

— Не мог я снести его терзаний, не мог! — выкрикнул Пестиков, закрыл лицо руками и забился в плаче.

Оторопело смотрели на него матросы. Жилин, по совместительству бывший и боевым санитаром, пробился к нему, с глубокомысленным в дом пощупал пульс и сказал:

— Скажи пожалуйста, истерика…

Пестикова увели на катер, влили ему в рот кружку водки и уложили спать.

Тихо стало на поляне. Каждый мысленно ставил себя на место Пестикова. Козлов понял, что его визит не ко времени, тихонько пожал локоть Норкина и ушел. Нор-кин даже не заметил этого. Крамарев для него был не просто хорошим разведчиком, одним из немногих оставшихся в живых представителей «старой гвардии», с которыми он начал боевой путь. Крамарев был для него прежде всего человеком.

Кажется, у Пестикова не было другого выхода; он не мог спасти, выручить товарища, не мог и обречь его на мучительную смерть…