— Что же ты замолчал? — спросила Ольга, сдерживая волнение. — Тебе не понравилось, что я не бросилась к тебе на шею? Так ведь?

Михаил понял, что наговорил лишнего, что нужный разговор не состоится, но не хотел сознаться в этом и, сам не желая того, продолжал говорить. Он припомнил Ольге и ее слова о более спокойной должности, и то, что она в последние дни избегала оставаться с ним наедине.

Наконец, Ольга не выдержала, встала, подошла к столу и сказала, машинально перебирая вышивки:

— Мне кажется, Михаил, что сегодня нам лучше прекратить разговор. Ты возбужден и говоришь сам не зная что…

И этот спокойный, почти дружеский тон окончательно сразил Норкина. Он понял, что Ольга не только права, но ещё и жалеет его. Стало обидно от того, что она оказалась спокойнее его, и это, конечно, потому, что она не любит его. Михаил поднялся, рывком надвинул фуражку и сказал, направляясь к двери:

— Все ясно.

Так они и расстались…

Разумеется, Ольга считала во всем виноватым только Михаила; она не могла и заподозрить, что изменился не он, а она сама и что эта перемена произошла незаметно для нее. Ещё в институте за ней ухаживали, часто напоминали о её красоте. Но тогда у Ольги была ясная цель: она хотела стать хорошим хирургом. Попав на фронт, она ревностно выполняла свои обязанности: это приближало ее к заветной цели. Тут Ольга и познакомилась с Норкиным, который, как и она, тоже стремился к своей цели — стать настоящим командиром. Познакомились и вроде бы полюбили друг друга.

Врач в бригаде морской пехоты и в дивизионе катеров, Ковалевская не видела раненых, почти всегда была свободна и от скуки смотрелась в зеркало, вышивала, вязала. Мечта Ольги начала меркнуть, а вскоре осталась в памяти лишь как фантазия милой, невозвратимой юности. Сгубили мечту безделье и скука. Вышивки и вязанье заполняли день и все чаще и чаще наталкивали на мысль, что она, Ольга, создана не для науки. В бессонные ночи Ольга рисовала себе картины тихого семейного счастья в собственной уютной квартире. Какое оно, это счастье — она и сама точно не знала. Ясно было лишь одно — не Норкин создаст его.

Значит, порвать с ним? Кажется, правильно и логично. Но в глубине души Ольги чуть теплилась надежда на то, что Михаил вдруг остепенится, поймет ее. А разве плохо быть женой человека, которого все уважают, ценят, который прочно занял свое место в жизни?

Да и трудно отказаться от Норкина, от всего хорошего, что в мечтах связала с его именем. Особенно здесь, где на каждом шагу ее подстерегают воспоминания о нем, когда все здесь связано с его именем.

Неужели с Норкиным все уже кончено?.. Обидно, когда тебя бросают…

Равнодушно переругивались колеса. Вагон дрожал, скрипел, мотался на стрелках редких станций. Свеча оплыла, длинное коптящее пламя тянулось к потолку. Дневальный, видимо, задремал или задумался и не замечал этого.

Штаб бригады разместился в Киеве. Контр-адмирал Голованов хозяином прошелся по четырехэтажному дому, отведенному под штаб бригады, осмотрел его, сказал, кому где располагаться, а себе облюбовал угловую комнату на втором этаже.

— Вот здесь пока и осяду, — сказал Голованов. — Только ее оборудовать так надо, чтобы и отдыхать можно было.

Желание контр-адмирала учли: в кабинет поставили большой письменный стол с массивным чернильным прибором (Голованов считал, что адмирал, как и солдат, может или обходиться без всего, или должен иметь все, соответствующее его чину), несколько стульев, два кресла и книжный шкаф со стеклянными дверками. Изворотливые снабженцы достали не только бархатные шторы на окна, но даже и книги, которые Голованов сам расставил по книжным полкам.

Голованов и Ясенев сидели в кабинете Они уже больше часа говорили о дивизионе Чигарева.

— Это твое окончательное мнение? — спросил Голованов, перебирая радиограммы, лежащие у него на столе.

— Окончательное, категорическое! — Ясенев прошелся по кабинету, подошел к окну, присел на подоконник и продолжал с той же горячностью — Хотя Норкин ещё и не приехал, но Чигарева мы не можем оставить комдивом… Опять в нем зашевелился этот проклятый червяк себялюбия! А как же иначе? Командир такого дивизиона — не баран начихал! Много людей в подчинении, много уважения, а хлопот — и того больше!.. Вот и получилось: головка от радости кружится, нос кверху лезет. Мечется, хватается за все сразу, советов признавать не хочет…

— Не пойму, что же сейчас происходит в дивизионе: спячка или горячку порют? — перебил Голованов, встал и тоже подошел к окну.

— Спячка на бешеном галопе! — почти крикнул Ясенев.

— А зачем табуретки ломать? Ну, не клеится у Чигарева, ну, зарвался он на первых порах… Насколько мне известно, и у твоего Норкина срывы бывали, когда его командиром роты назначили. Или я запамятовал?

— Почему «у твоего»? Ты сам первый предложил вызвать его сюда..

— Да успокойся ты, пожалуйста!.. Ничего страшного пока не случилось.