— Есть, товарищ капитан-лейтенант, — чуть шевелятся дрожащие губы.

— Фугасными, фашистам вдогонку и на дальнем прицеле, — поясняет Норкин.

Гремят дружные залпы. Шуршит осыпающаяся земля… Опустив обнаженные головы, стоят моряки над холмиком свежей земли. Сколько подобных холмиков уже поросло травой, сколько сравняли буйные ветры и воды… Сколько их еще будет впереди?

К берегу бесшумно подошел полуглиссер. Из него вылез Семёнов и неторопливо поднялся на горку.

— Не мог подождать-то меня, — сиплым голосом говорит Семёнов. Чувствуется, что он взволнован по-настоящему, и Норкин прощает ему все несправедливые нападки, грубости и даже вчерашнюю нераспорядительность.

Так уж получилось, что начальство здесь бросило последнюю горсть земли.

— Всех их сегодня же представить к награде, — говорит Семёнов, громко и долго сморкается в носовой платок. — Всех, кто отличился… Вообще, всех!

Летняя ночь плывет над землей. Ветер утих. По стойке «смирно» замерли сосны. Комендоры дерном обкладывают холмик. На вершине его растет пирамида из гильз. Все знают, что гильзы соберут безжалостные интенданты, но носят их, носят: кто будет брать гильзы, тот невольно поклонится павшим.

— Теперь слушай новый приказ, — сказал Семенов, как только моряки разошлись по катерам. — Пошли тральщики к мосту. Пусть разведают, есть проход или нет. Потом дальше думать будем.

— А не опасно одним тральщикам? Немцы наверняка прячутся по берегам. Может, послать прикрытие? — осторожно предложил Норкин.

— Я ведь тебе только задачу дал, а дальше — твоё дело, — охотно согласился Семенов.

Карпенко с тревогой прислушивается к спокойным голосам недавних, казалось бы непримиримых врагов: неужели помирятся?

Норкин отдал приказ, и два тральщика и отряд старшего лейтенанта Баташова исчезли в темноте.

После ранения Никишина, по молчаливому согласию командиров других тральщиков, Мараговский стал ведущим. Он правдами и неправдами добивался права участвовать во всех операциях. Вот и сейчас, когда потребовалось выделить два тральщика, он заявил, что нужен лишь один, а на другом пойдет он сам, так как получил на это личное согласие комдива.

— Не верите? — спросил Мараговский у командиров тральщиков. — Проверьте сами.

Конечно, никто, даже Гридин, который шел с катерами, не осмелился обратиться к Норкину с таким вопросом. Катер Мараговского пошел головным.

Мараговский, надвинув на глаза козырек фуражки, как в обыкновенном походе, сидел перед рубкой на надстройке кубрика, изредка бросая короткие указания рулевому Моисееву.

Вот и Паричи. Столбы огня подымаются над горящими домами. Между ними бегают солдаты. Они тушат пожары, тушат так же яростно, как недавно шли в бой. На берегу около вещей, сваленных кучами, толпятся жители. В Паричах и на берегу изредка рвутся тяжелые немецкие мины, прилетающие сюда из ночи. На них никто не обращает внимания.

— А-а-а, чтоб тебе повылазило! — вдруг дико орет Моисеев и разражается таким потоком отборной брани, что все опешили.

— Моисеев! — наконец кричит Мараговский и показывает кулак.

— Да спасу же нет, товарищ главный! — уже более спокойно отвечает Моисеев и левой рукой зажимает рану ниже поясницы. — Ведь угораздило же сволоту!

Копылов, уже просунувший в рубку свою плутоватую рожу, переводит глаза с рук Моисеева на маленькую дырку в стенке рубки и кричит не менее дико, чем недавно Моисеев:

— Санитары! Носилки в рубку!

Моисеев выпускает из рук штурвал, бросается за Копыловым, но спохватывается и возвращается на свое место. Катер, рыскнув, снова поворачивается к мосту.

А неугомонный Копылов уже проталкивает в рубку Жилина, через плечо которого перекинута санитарная сумка.

— Кого перевязать? — спрашивает Милин.

— Моисеева, — подсказывает из-за его спины Копылов.

— Иди ты! Изничтожу! — орёт Моисеев.

В ответ раздается хохот. Всем давно нужна разрядка, и теперь до слез хохочут прибежавшие минёры, катается от смеха по надстройке Мараговский, не может сдержать улыбки Гридин. Моисеев несколько секунд удивленно смотрит на них, потом улыбается, безнадежно машет рукой и говорит:

— Давай носилки! Ранение почти смертельное, поскольку в зад угодил.

Мараговский становится к штурвалу, а Моисеева осторожно выносят из рубки и кладут на надстройку. Жилин склоняется над ним.

— Скажи пожалуйста, даже кончик осколка видать…

— Ты тащи его, а глядеть потом будешь! — злится Моисеев.

Жилин смотрит на свои руки, перепачканные маслом, и качает головой.

— Пусти, — говорит Копылов и протискивается вперед. Осторожно нащупывает осколок.

Моисеев прижимается ртом к рукаву фланелевки. Резкий рывок. Моисеев дергается.