Пушки и пулеметы отвернулись от берега, катера попятились. И вдруг на берегу все заговорили враз, а старик шагнул к воде, замахал рукой. Баташов неохотно спрыгнул на берег.

— Марья! Вылазь! Наши!

— Ой, точно ли?

— Наши! Наши! — кричали люди на берегу.

И кусты, казавшиеся мертвыми, ожили. Идут люди, измученные ожиданием, неизвестностью, и все они тянутся к морякам, каждому хочется оказаться поближе к ним, перекинуться с ними хоть словом. Старик завладел Баташовым, признав его старшим, и сказал проникновенно:

— Ты, товарищ, не обессудь. Всего мы навидались за эти годы. А ты, поди, и сам знаешь, что обжегшись на молоке, на воду дуть начинаешь…

— Да я и не обижаюсь, папаша.

— Нет, ты не спорь. Обидели мы вас, но понимать надо, от чего обида идет. У нас она от осторожности. Глянь, сколько нас. Окажись вы фашистами, что бы тут сейчас творилось? Страсть!.. Немец после моих слов первым бы делом в морду раз! Ты — опять разговаривал… Ничего не вышло — немец бы развернул пушки да как трахнул!..

— Дядя, а дядя, — теребит за китель Микола. — А мой папка партизан! Во!..

— Так куда путь держите? — спросил Баташов, когда волнение немного улеглось.

— До дому!

— В Паричи!

— А наша деревня вон! Еще крест церкви над огнем торчит!

Отвечали охотно, подробно, Баташов и Гридин узнали, что за несколько дней до начала наступления наших войск фашисты стали угонять людей на запад, сжигать дома тех, кто уходил в лес. Народ не пошел на запад — и запылали деревни.

— А как на ту сторону перебираться будете? — спрашивает Гридин.

— На ту сторону? Переберемся!

— На бревнышках! Или вплавь! Вода теплая!

— Может, лодку найдем!

Матросы жадно прислушиваются к этим репликам. Им, тоже оторванным от родных мест, понятна эта тяга к дому. Они о чем-то перешептываются, подталкивают Маратовского.

— Товарищ старший лейтенант, — говорит Мараговский, тихонько отводя Гридина в сторону. — Матросы говорят, что можно бы и перевезти. Ночку не поспим, зато драться завтра злее будем.

Гридин и Баташов согласились с предложением матросов. Заурчали моторы, и первые счастливцы зашли по трапам на палубы катеров.

Всю ночь работали катера, а люди все идут, идут, идут.

Яркое солнце вышло из-за туч дыма, обогрело опаленную боями землю, зашелестели ивы, и поднялись с болот розоватые клочья тумана. В ближайшей деревне заливисто запел петух.

С востока приближался нарастающий шум моторов. Скоро он заглушил пение птиц, стук топора, и из-за поворота реки появился дивизион Норкина. Отряд Баташова и два тральщика присоединились к нему и пошли дальше, неся на своих краснозвездных флагах отблески утренней зари.

Противник отступал беспорядочно, катера флотилии часто натыкались на его отдельные части, останавливались, готовились к бою, но чаще всего, постояв немного, шли дальше: фашисты разбегались по лесам.

Во время одной такой остановки Гридин решил поговорить с Норкиным.

— Где комдив? — спросил Гридин, подымаясь на катер Ястребкова, над которым трепетал по ветру брейд-вымпел.

— В моей каюте, — ответил Ястребков.

— Спит?

— Кто его знает… По-моему, всех ловкачей, что к войне примазываются, каленой метлой из армии гнать надо! — В голосе Ястребкова звучала неподдельная страсть. Он, казалось, дрожал от гнева.

— Ты про кого? — насторожился Гридин.

— Будто сами не знаете!

— Конечно, нет. Ведь я ушел сразу после похорон.

— Вот голова моя садовая! Так все это без вас произошло? — удивился Ястребков.

— В чем дело?

— Опять Семёнов кашу заварил, — Ястребков увлек Гридина к носовой башне, усадил там на раскидной стульчик и продолжал — Сначала разговор у них шёл—лучше не надо! Откровенно говоря, мы все радовались, что они поладили. Ведь что ни говори, а нам, мелкой сошке, больше всего достается, если начальство на ножах.

— Слушай, Ястребков! Ты мне антимонию не разводи!

— Закругляюсь!.. Потом, слышим, Семенов на басах начинает петь: «Я гебе покажу! Мы в гражданскую!» Наш тоже не отстает и октавою его глушит: «Плевать я хотел на фальшивые приказы! Очковтирательство!»

— Да ну тебя! — рассердился Гридин, которому сейчас многословие Ястребкова казалось самым страшным пороком, и спустился в кубрик.

В кубрике темно. Броневые крышки иллюминаторов опущены, и свет падает только через четырехугольный входной люк. Еще одна узкая светлая полоска выбивается из-под, двери каюты командира катера, в которой расположился Норкин. Гридин направился к ней.