— Ой, де-евочки-и! А мой Вовка сегодня говорит: «Мама! А в цирке клоун делал вот так. Я, как вырасту, пойду в клоуны!»

Она щебечет и щебечет о самых разных пустяках, и это не надоедает — наоборот, кажется: уйди она — и в блоке станет пусто.

— Де-вочки-и! Я и забыла: в наш магазин привезли огурцы, хорошие, малосольные, объеденье! Скорее берите, пока есть. Я могу взять, кому надо?

Она очень любит петь. Наша первая запевала. Чуть передышка, а то и в работе — заведет тонко, звонко, а другие подхватят, медленно тянут вибраторы, шеренгой идут от стены к стене и поют…

Тася-медвежонок. Она маленькая, круглая, добрая и хорошенькая, только руки у нее страшные — большущие, рабочие, красные. Закутанная и завязанная, как шар, даже лицо закрывает платком, чтобы не лупилось. Она недавно вышла замуж за скрепериста.

Время от времени Тася, деловито пыхтя, карабкается по арматуре на стену и, закрывшись от солнца ладонью, высматривает: где там, вдали, на плотине скрепер ее мужа? Увидит, расцветет и бултыхнется обратно в бетон.

А иногда в блоке поднимается суматоха и визг:

— Тася! Тася! Иди скорее! Толя пришел!

Это значит, что скрепер проходил рядом и муж выскочил, забежал на секунду. Он, стройный и белокурый парень, весь перемазанный мазутом, пахнущий солидолом, стоит на лестнице, улыбается. Тася шариком катится к нему; возьмутся за руки, стоят и смотрят друг другу в глаза.

И какая бы ни была спешка, даже сама грозная змея Дашка отпускает на три минуты Тасю, хоть и ворчит:

— Иди, холера, такая-сякая, иди целуйся со своим Толей!..

И я завидую Толе. Я тоже Толя, но не тот…

Дашка-змея. Наша звеньевая — самая злая и самая крикливая из девчат. Она дебелая, крепкая, словно железная. Лет ей под тридцать. Лицо конопатое, зубы желтые, в ушах серьги — ни дать ни взять, какая-нибудь деревенская бабенка. Но она прошла курсы и работала трактористкой, каменщицей, она строила в Москве дома на Песчаной улице, была на Сталинградской ГЭС. Это бой-баба, и она — мое проклятие. Ни секунды не дает отдохнуть, ни одного ласкового слова от нее не услышишь, ни одного мягкого взгляда. Иногда я готов ненавидеть ее.

— Толька-а! Такой-сякой, бери карандаш, считай объем этой штрабы. Быстро! Чему тебя в школе учили?

Она словно злится на меня за то, что у меня есть среднее образование, а у нее нет. Мы гонимся за кубами — больше, больше уложить. Считаем, вычисляем, рассчитываем. Я лихорадочно вспоминаю: высота 6; пи-эр-квадрат… 3,1416 умножить на…

Даша нервничает, проверяет меня, находит расхождение, сделанную впопыхах ошибку и едко обзывает меня доцентом, профессором или академиком — в зависимости от величины расхождения.

Рыжий Николай. Мужчин в бригаде мало, а в нашем звене только Николай да я. Говорят, перебывало у Москаленко много мужчин, но одни сами не выдержали, ушли, а других она разогнала. Москаленко предпочитает девчат, и некоторые из них работают у нее уже по четыре года.

Не знаю, за что она держит Николая. Зто подлинный рыжий черт: грубый, злой, угрюмый, ленивый, — иначе я не могу его представить. Николай — женоненавистник. Жена у него дома не говорит, только «шипит», девушек он называет только «бабы». Зато и они над ним посмеиваются и издеваются как только хотят.

Дело в том, что каждую свободную минуту Николай старается использовать, чтобы полежать. Найдет себе какую-нибудь дыру среди блоков, натаскает туда бумаги, досок с гвоздями, железяками — и, чуть свободная секунда, он уже там, лежит.

— Глядите, Коля уже нашел курятник! — смеются девушки. — Коля! Ко-ко-ко! Куд-ку-да! Яичко снес? Ко-ко-ко!..

Из «курятника» только торчит сизый нос Николая и время от времени пыхают клубы дыма. Он не удостаивает ответом.

— Бадья-а!

Николай вскидывается — и пошел-пошел на четвереньках по арматуре, как паук из засады: прыг, скок — поймал, сбалансировал. Дерг! Бетон еще валится, а он бочком-бочком, ползком в «курятник» и залег!

Сейчас мы с ним соседи, валим в смежные водосливы. Я смотрю внимательно и не могу одного понять: я лопаюсь, дежурю на арматуре, не отходя ни на шаг, пекусь на солнце, кипячусь, а у Николая бетона навалено больше. Чем это объяснить?

Вот так и понеслись дни. Теперь я уже совсем «свой» в котловане. Забежишь попить воды к Петьке-фотографу в будку. Там у него железо, провода, лампы, амперметры, и он, как Плюшкин, любовно копается в своем богатстве, чинит вибраторы, подключает прожекторы и еще успевает фотографировать. Его мечта — создать фотолетопись стройки.