Она смотрит на меня своими задумчивыми синими глазами; шланг дрожит и гудит в ее руках.

— Правда…

— Тоня, что же будет?

— Будущее.

— Слушай, Тонька, может, так надо? Может, мы просто рабочий материал, издержки производства для этого будущего?

— Не знаю… Не думаю, чтобы так…

— Тебе не жалко рук? Гляди, что с ними делается.

— Жалко. А ты не смотри! Иди помоги Даше. Вон она совсем запуталась.

Я иду, тяну брезенты, ползаю, разглаживаю углы.

Если бы ты знала, Тоня, как я сам запутался!..

Но деньги я не сохранил. Мой замечательный Ленька не рассчитал тоже и… пришел просить у меня взаймы. Я честно отдал ему половину.

— Ну что ж, тогда пойдем ловить рыбу, — сказал он. — Это уж завсегда: как на мели, пошел бычков тягать.

И вот мы вышли утром, направившись далеко вверх по Ангаре. С сопки мы увидели внизу, как на карте, наш городок, и стройку, и шестерку портальных кранов, из которых крайний был мой…

Мы шли все дальше и дальше. Лес становился гуще, выше, исчезли, тропки, остались позади огороды, и мы шли напрямик, продираясь сквозь сушняк, который ломался под руками подобно макаронам, со звонким треском и пылью, а паутина облепила лицо, волосы, лезла в глаза — приходилось держать впереди руку, чтобы она цеплялась на рукав.

Боже ты мой, сколько тут было цветов! Огромные, как стаканы, крошечные, как бисер… Огненные жарки, лиловый багульник; красные, синие, розовые, они казались ненастоящими! Заросли папоротников этажами покрывали склоны, а среди камней качались хрупкие холодные и нежные тюльпаны. Пахло нагретой травой, дышалось легко, сладостно, и хотелось упасть в траву, в сетку солнечных пятен, закрыть глаза и лежать, слушать жужжание мух, шорохи паучков. Все вокруг было наполнено такой жизнью, такой стройностью — мудрой, вековечной, дикой…

«Чью-ви-ить!» Тонкий, пронзительный свист раздался совсем рядом. На стволе сосны, распластавшись как белка, сидел крохотный полосатый зверек и любопытно смотрел на нас блестящими бусинками.

— Ах ты, мой родной, ах ты, дурачок! — Ленька умильно остановился и расцвел, словно увидел друга. — Ах ты, мой бурундучишка! Ну, как живешь? Как дела вообще? Куда прячешься, а?

Бурундучок слабо пискнул и шмыгнул на другую сторону ствола. Мы стояли. Сначала показались ушки, потом лобик, и глянули любопытные-любопытные глазенки — так дети выглядывают из-за угла, играя в прятки.

Ленька казался взволнованным. Он нежно гладил деревья, рвал цветы, напевал и все начинал рассказывать, как он жил с отцом на зимовье, а зимовье — это просто избушка в тайге, хутор. У Леньки была замечательная собака Вальва, она за версту чуяла глухарей.

— Вот идешь ты по лесу. А он, хитрюга, засел где-то на дереве и спит. Вальва мигом почует — как примется лаять, на дерево прыгает, бесится, а он, дурак, попыжится, поплотнее усядется и наблюдает одним глазом. Тут уж он ничего не слышит! Ужасно интересно ему: что за зверь?.. А старая лиственница как падает! Шарах! — и охнет весь лес, шумит долго: «Дерево умерло…»

Глаза у Леньки блестели, и он все говорил, говорил, прыгал по камням, разговаривал с птицами, с жуком, словно он пришел в гости; вот долго-долго не мог выбраться, да и пришел, и никого не забыл, и для каждого у него припасено ласковое слово.

— Ты погоди, брат, вот мы с тобой придем сюда попозже. Вот она, брусника, — видишь, зеленая еще. А ведь мы тут лопнем! А малина! Голубика будет! Мы тогда всю получку в сберкассу — вот посмотришь! Кедровать пойдем. Ух, какие кедрачи есть!

Вырезав десять удилищ, мы спустились к Ангаре.

Сколько я ни смотрю на Ангару, не могу привыкнуть к ней. Она несется, как поезд, как падающий с неба ястреб, но тихо, без бурунов и шума, только поверхность напряженно пузырится, водоворотит… И стоит удивительная тишина, в которой слышно, как шуршат камешки по дну, а перед глазами несется, несется бирюзовая, чистая, как слеза, вода.

И перед этим тихим стремительным чудом я просто и ясно понимаю, как родилась эта легенда о гордом и дерзком побеге Ангары. Я смотрю, и голова кружится; кажется, что это во сне.

Ленька забросил удочки и подпер их камнями.

— Значит, искупаемся?

— Страшно…

— Ничего! Вот я Енисей переплывал — пять километров, — вот это я тебе скажу!

Я набрался храбрости и с разбегу шлепнулся в воду. Сначала мне показалось, что вокруг кипяток. Дыхание захватило, я раскрывал рот и не мог крикнуть. Течение понесло меня, как соломинку. Барахтаясь из последних сил, я выполз по-собачьи на гальку и только тут глотнул воздуха.

А Ленька стоял по грудь в воде, похлопывал себя по плечам и хохотал: