— Ну вот, — вздохнул он. — Поговорили. Ребята Сильве такую «рентгеноскопию» сделали, что диву даешься… Куда только жена смотрела?.. Видно, за дочь надо самому браться.

— Да, Иннокентий Фомич, лучше самому, — мягко сказала директор. — И, пожалуйста, поменьше балуйте ее.

— Нет уж. Теперь все! Строгий режим. Порядок. И отчетность, — Орлов помолчал и, чуть улыбнувшись, спросил: — Алевтина Васильевна, скажите по секрету, как у вас такие «рентгенологи» получаются. Просто зависть берет.

— Растим, Иннокентий Фомич. И ваша Сильва должна быть с ними. Такой же… Если, конечно, упираться не будет, как прежде…

— Иннокентий, ты был в школе? — открыв дверь, спросила жена. — Надеюсь, ты поставил на место эту директоршу? Вообразила себя…

— Был, — ответил Орлов. — Сильва дома?

— Конечно… Да, ты знаешь. Твой шофер Валя стал ужасным грубияном. Час назад звоню в гараж, чтобы отвезти Сильвочку в спецполиклинику, так он отвечает: «Рабочий день кончился. Меня тоже ждут дети». Возмутительно!

— Так вот, Эльвира, — сдерживая себя, сказал он. — В гараж больше не звони. Никогда! Запомни: машина для служебных надобностей. А ты пока что не директор завода, а домохозяйка. Будет нужно — вызови такси.

— Как же это?.. Что с тобой, Иннокентий?!

— А вот так: ни-ко-гда! Позови Сильву и приди сама, — он круто повернулся и прошел в кабинет.

— Ты звал, папа? — Сильва вошла в костюме, плотно обтянувшем ее фигуру, села, свободно откинувшись на подушки дивана.

— «Какая она взрослая, — подумал отец. — Уже девушка! Но почему?.. Ах, да! Ведь она на год старше одноклассниц. Но тогда тем более. И спрашивать с нее нужно строже».

— Почему ты сегодня не была в школе?

— Ах, Иннокентий. Но вчера же в классе было это ужасное судилище. Сильвочка так взволнована, — ответила за нее мама. — И потом, какая разница. Ей нельзя оставаться в этой школе.

— Я тебя спрашиваю! Почему ты не была в школе? — повторим он, будто и не слышал слов жены. — Ты больна?

— Нет, — озадаченная строгим тоном отца, заерзав на диване, ставшем вдруг неуютным, ответила Сильва. — Но мама же говорила… Я не могу больше их видеть!

— А вот они могут! Беспокоятся!. Думают — ты заболела.

— Крокодиловы слезы! — возмущенно сказала она.

— Вот как?! Ты считаешь, что они виноваты перед тобой?

— Ну не я же…

— Хорошо! — Папино лицо стало строже, между бровями пролегла глубокая складка. — Предположим на минутку, что это так. А теперь, дочь моя, ответь не им, а мне. Только честно и без полутонов, Только «да» или «нет». Так вот. Спрашиваю: ты писала эти паршивые записки Саше Магакян еще в пятом классе?

— Но почему ты думаешь…

— Я не думаю. Я знаю. Написаны они на листках из моего блокнота. Значит, писала?

— Да… — побледнев, ответила Сильва.

— Ты печатала эти пасквили о Саше на моей машинке?

— Да… — Сильва совсем опустила голову.

— Ты ставила Углову двойки в журнал?

— Да… но Валерка…

— О Валерке после… Ты не пошла в госпиталь инвалидов Отечественной войны, хотя тебе доверили вести концерт?

— Да… но…

— Никаких «но»! Подвела в последнюю минуту… Ты просила Валерку рассказывать другим о Саше всякую дрянь?

— Он подлец! Он же обещал…

— Вот тут ты права… Ну, что? Напомнить, как ты жестоко оскорбила Нину, мальчиков Капустина и Савченко и еще…

— Не надо!.. Не надо! — согнувшись на диване, рыдала Сильва.

— Так кто же должен обижаться? — выждав, пока Сильва немного успокоится, спросил отец. — И ты еще их ненавидишь? За что? За то, что сказали правду!.. Откуда у тебя это высокомерие? Кто ты? Княжна?.. Где ты живешь?.. Кто тебе дал право плевать на дружбу товарищей!.. Ты возомнила, что лучше их, умнее!.. Нет! Ты — хуже! Мне больно это сознавать, ведь ты моя дочь. Я говорил с ними. Я буду счастлив, если ты станешь такой…

— Это тебе Сашка наговорила.

— Нет. Она лучше, честней тебя. Она даже рта не раскрыла.

— Значит, Углов!

— Нет. Он не такой, как твой друг Валерка. Он сам лишил себя слова.

— Иннокентий, дорогой! Сильвочка так взволнована, — все-таки вмешалась мама. — Давай отложим разговор на завтра.

— Нет! Вот платок. Вытри слезы, Сильва, и слушай внимательно… Во всем виновата ты сама. И я виноват… Ну с мамой мы после поговорим… Так вот. Завтра ты идешь в школу, — отчеканивая слова, сказал отец. — В форме! Поняла?.. Никаких костюмов из Парижа, высоких каблуков, парикмахерских причесок и побрякушек! Скромно. Как все… И постарайся жить так, чтобы товарищи снова тебе поверили и полюбили. Это не для них — для тебя будет наградой… Не вздумай задабривать, они гордые — поймут и возненавидят. Будь настоящей. А я помогу тебе…