Огромная яичница аппетитно скворчала на сковороде. В ожидании завтрака Борис по привычке заглянул за киот, где у него была спрятана трость Горецкого с картиной внутри… О ужас! За киотом было пусто, только красивый паук с красно-синей спинкой приступал там к созданию нового шедевра ковроткачества и был очень недоволен тем, что ему мешают.

Борис похолодел.

– Саенко! – крикнул он на кухню севшим от волнения голосом. – Саенко, ты за киотом ничего не прибирал?

Саенко вошел в комнату со сковородой в руке и предвкушением завтрака на выразительной физиономии.

– Чего-с, ваше благородие? – переспросил он.

– За киотом… ничего ты не прибирал?

– За киотом? – Удивлению Саенко не было границ. – Чего мне там делать-то, за киотом? Али у вас что пропало?

– Пропало… – проговорил Борис упавшим голосом, вспоминая старика Борисоглебского, отдавшего жизнь за эту картину, княгиню Задунайскую, сделавшую его, Бориса, исполнителем своей последней воли…

Так вот зачем приходила к нему несравненная Софья Павловна!

Дурак! Несчастный дурак! Так глупо, так бездарно попасться! Купиться на лживые слова смазливой бабенки, на ее фальшивую улыбку, на фиалковые глазки! Видел ведь, как она обращалась с покойным Азаровым, помнил по Крыму, какая она авантюристка, – и все равно попался в старую как мир ловушку! Как тот паучок за киотом, Софи раскидывает свои сети и ловит в них таких вот легкомысленных идиотов. Господи, до чего легко мужчины попадают в сети таких очаровательных паучих!

А он-то удивлялся, зачем она поселилась у княгини. Все ясно: она откуда-то пронюхала о картине и выжидала. И Борис, рискуя жизнью, сам, своими руками добыл для нее бесценный шедевр! Какой же он идиот!

Борис стоял посреди комнаты, ругая себя последними словами. Чувства его были так ярко написаны на лице, что Саенко переполнился жалостью к поручику и спросил:

– Ваше благородие, что ж ты так убиваешься? Что у тебя там такое пропало, что на тебе лица нет?

– Ох, Саенко… – в голосе Бориса отчаяние и раскаяние были смешаны в равных пропорциях, – ох, Саенко, как дурак позволил я себя обокрасть…

– Эта не та ли барынька, приживалка княгинина, которой записку вчера носил?

– Она, Софи… – проговорил Борис покаянно, – больше некому…

– А ведь говорил же я, – в голосе Саенко звучало нескрываемое удовлетворение своей прозорливостью, – говорил я, что подлая она женщина, нету к ней у меня доверия…

Конечно, Саенко скорее думал так, чем говорил, – высказывать вслух такие мысли о даме благородного происхождения он бы не посмел, но это, в конце концов, не так уж и важно.

– А что у тебя пропало-то, ваше благородие?

Борис махнул рукой и нехотя ответил:

– И говорить-то не хочется…

– Все ж таки… не тросточка ли, что у Аркадия Петровича прежде была?

– Тросточка, – удивленно ответил Борис, – а ты-то откуда знаешь?

– Да так… – ответил Саенко уклончиво, – видел как-то…

– Тросточка-то что, Бог бы с ней, а в тросточке-то картина была… – выдохнул Борис с отчаянием, – такая картина… за ту картину жизнью человеческой заплачено, да, может, и не одной.

– Картина? – переспросил Саенко, вытирая руки вышитым полотенцем. – А какая такая картина? Не эта ли? – Он шагнул с чистой половины на кухоньку, сунул руку по плечо в устье печи и вытащил оттуда валенок.

Наклонив валенок над столом, он вытряхнул на скатерть свернутый в трубку холст.

Борис, не веря своим глазам, развернул трубку.

«Поклонение волхвов» озарило комнату светом итальянского полдня.

– Саенко, дорогой ты мой! – Борис повернулся к ординарцу с глазами, полными благодарности. – Саенко! Не знаю прямо, что и сказать тебе. Ты ведь просто спас меня… Я бы, может, со стыда застрелился, что не уберег ее! Как же ты догадался? Как ты нашел ее? А у Софи, выходит, пустая трость осталась?

– Отчего же пустая? – рассудительно ответил довольный хохол. – Зачем же барыньку обижать, хоть и аферистка она первостатейная! Я туда другую картину положил, пущай любуется.

– Какую еще картину? – удивленно спросил Борис.

– Хорошую картину. В лавочке вчера купил, двугривенный отдал, промежду прочим. Дорогая картина, хорошая – «Как мыши кота хоронили».

– А когда же ты все успел?

– А вот когда обратно записку нес, тогда и в лавочку зашел, – объяснил расторопный Саенко. – А теперь давайте завтракать, а то яичница простынет.

Борис представил себе, как Софи развинчивает трость и вынимает оттуда дешевый лубок, хлопнул Саенко по плечу и расхохотался.

В ноябре девятнадцатого года морозы чередовались с оттепелями и частыми затяжными дождями. Победоносное наступление Белой армии захлебнулось, и начался медленный мучительный отход с непрерывными боями. Ведь день под унылым моросящим дождем шел бой, такой же как этот дождь, долгий и изматывающий, без решительной атаки и без надежды победить. Это утомляло и деморализовывало солдат и офицеров. Как только темнело, армия отрывалась от противника и отходила дальше на юг. Ночевали не раздеваясь, очень скученно, чтобы быстро собраться в случае внезапного нападения. Все это необычайно изнуряло людей и лошадей. Усталые солдаты, едва войдя в тепло, тут же засыпали, у них не было сил для того, чтобы накормить и расседлать лошадей, а ведь от их состояния зависела возможность двигаться дальше. Едва светало, появлялся противник, и снова завязывался бесконечный и нудный бой до темноты. И так день за днем, день за днем.