— Не скажете ли, как туда добраться? — спросил я.

— Ступайте прямо, потом направо, а дальше — по запаху. Дойдете даже с завязанными глазами.

Я поблагодарил молодого человека, и мы с тяжелым сердцем двинулись дальше.

— Почему он так назвал это место, хотела бы я знать, — уныло проговорила матушка.

Я не отозвался, так как чувствовал, что знаю ответ, и вскоре он сделается слишком очевиден. И я был прав, потому что улицы становились все беднее и обшарпанней, а густая предательская вонь — все заметней.

Чертова Лужайка находилась там, где была в то время западная окраина города — за нею простиралась пустынная, болотистая местность, известная как Ладные Домики, а дальше — заброшенные Четыре Поля. К востоку располагался Вестминстерский дворец и старинное аббатство; тамошние помощник игумена и капитул владели Чертовой Лужайкой с времен, к которым относятся самые ранние исторические записи; на заповедных землях аббатства она и была создана.

Орчард-стрит, до которой мы вскоре добрались, была одной из главных магистралей этой несчастной округи, и хотя в свое время на ней были построены очень красивые дома, уже много лет тут селилась беднота. Разбитые окна были затянуты бумагой или заткнуты соломой, парадные двери отсутствовали, сточные желоба и трубы как попало болтались на стенах, из-под свесов крыш торчали пучки травы, с самих крыш тут и там осыпались шиферные плитки. День Уже клонился к вечеру, но улица выглядела хмурой и брюзгливой, словно накануне загулялась и теперь мучалась похмельем.

47-й номер обветшал чуть меньше, чем соседи. Парадная Дверь стояла открытой, и мы, изучившие уже обычаи бедноты, вошли в темный холл и постучались в первую дверь слева.

Вскоре дверь чуть приоткрылась, и из нее высунулся плохо одетый мужчина.

— Что вам угодно?

— Мы ищем молодую леди, мисс Квиллиам, — сказал я. Дверь захлопнулась, мужчина с кем-то разговаривал. Потом он вновь высунулся в щель и бросил:

— Сзади, третий этаж.

Поднявшись по изношенной лестнице, где не хватало ступеней и шатались перила, мы постучали в указанную дверь, и я с радостью услышал знакомый голос:

— Входите, прошу.

Я толкнул дверь, и мы очутились в большой комнате с высоким потолком. На улице сияло солнце, но в два больших окна почти не проникало света: в одном часть стекол заменяли тряпки, другое было прикрыто ставнями. В просторной комнате многое напоминало о ее славном прошлом: стены были заделаны темными деревянными панелями, вокруг окон, дверной рамы и в углах потолка имелись тонкие лепные украшения. Но ее теперешняя обстановка (голые доски пола, скудная мебель), пусть чистая и аккуратная, красноречиво свидетельствовала о бедности обитательницы.

У не закрытого ставнями окна сидела женщина в простом сером платье; когда мы постучали, она, судя по всему, шила, а теперь опустила работу и посмотрела на нас. Подойдя ближе и разглядев ее, я едва узнал в ней красивую молодую женщину, с которой виделся меньше года назад. Лицо осунулось и побледнело, глаза сделались больше. Мы рассматривали друг друга, и она как будто тоже меня не узнавала. Она не двигалась с места, мы вошли в комнату.

— Джон! — вскричала она. — Джон и его матушка! Голос был тот же самый, и когда я его услышал, в голову хлынули воспоминания о летнем дне в Хафеме.

— Идите сюда, — позвала она.

Я подошел, она отложила в сторону работу, взяла меня за руки, склонилась и поцеловала.

— Надеюсь, ты не такой большой, что тебя и поцеловать нельзя. И все же ты очень повзрослел, я тебя не сразу узнала. Рассказывай быстрее, нет ли новостей от бедной Генриетты?

Я поведал о нашей последней встрече, о словах Генриетты, что ее посылают в Брюссель.

Мисс Квиллиам вздохнула:

— Монастырская школа! Но, по крайней мере, не дома. — Она взволновалась: — О чем я только думаю! Совсем забываю о приличиях.

Она обернулась к матушке и протянула ей руку. Матушка взяла ее руку, чуть поколебалась, глядя ей в лицо, потом обняла ее и разрыдалась.

— Дорогая, теперь вам нечего бояться, все будет хорошо, — приговаривала мисс Квиллиам, словно обращалась к младшей; ее глаза участливо смотрели на меня поверх матушкиного плеча. Я одновременно гордился тем, что имею такое знакомство, и стыдился за поведение матушки.

— Наконец-то мы нашли друга! — вскричала матушка.

— Да-да, у вас есть друг, — заверила ее мисс Квиллиам, бережно усаживая рядом с собою. — Какой же умница Джонни, что нашел меня! Я так удивилась, когда получила ваше письмо. — Она посмотрела на меня: — Как ты умудрился меня найти?

Я гордо ответил:

— Через клерка в центральном лондонском бюро найма. Она бросила странный взгляд, словно хотела что-то добавить. Потом воскликнула:

— Но вы так много прошли и, наверное, проголодались! Позвольте вас чем-нибудь угостить.

— Мисс Квиллиам, — начал я, осматриваясь и раздумывая, как бы деликатней высказать свою мысль, — я вижу, что вам живется туго, а мы так просто нищие. У нас за душой всего четыре пенса.

— Тогда я много вас богаче. — Улыбнувшись, она добавила: — Почти в двести сорок раз, ведь у меня имеется три соверена и несколько шиллингов. Этого хватит на всех.