В чем бы ни заключалась истина, если мистер Барбеллион так интересовался этой записью, не худо было бы сделать ее копию. (Необходимо пояснить, что рождения в те дни регистрировались исключительно в церковных книгах.) Если моей жизни грозит опасность, это не будет лишним.

— Мистер Эдваусон, если у меня хватит денег вам уплатить, сделаете вы для меня официальную копию?

— Это возможно. Что до вознаграждения, то да, понадобятся плотная бумага, в крайнем случае пергаментная, печать, свидетели. Обычная плата — пять шиллингов. Но, думаю, я отыщу старый лист пергамента. И, поскольку это для вас, мастер Мелламфи, и… хорошо, поскольку это для вас, как я сказал, можно ограничиться тремя. Хотелось бы и еще скинуть, но у меня тоже дети.

Поблагодарив его и пообещав вскоре зайти, я вернулся в хижину Сьюки и застал ее за рамой для вязания; возвратившаяся тетушка хлопотала по хозяйству. Я огорчился, что Сьюки не одна, потому что хотел расспросить ее с глазу на глаз.

— Она рассказала мне, как соседке Фиверфью предложили за ее фригольд двадцать фунтов, — заметила старая женщина, передавая сплетни, услышанные во время работы.

— Жалко, Сьюки, что у тебя нет фригольда, — сказал я.

— Нет-нет, — воскликнула она. — Фригольдеры ничего не получают от прихода, даже больные и старые. Вот почему многие решают, что лучше продать фригольд и взять помощь от прихода — если, конечно, кто-нибудь купит.

— Понятно. Но откуда тогда берутся покупатели?

— А их и не было, только в последние годы появились, — вмешалась миссис Твелвтриз. — Но теперь землю покупает управляющий Мампси, а хижины сносит.

— Почему?

— Говорят, хочет, чтобы деревня была закрыта, как Стоук-Момпессон, — отозвалась Сьюки.

— Ага. — Тетушка встала и снова приготовилась уйти. — Помню, как сносили старую тамошнюю деревню. Я тогда была еще девчонкой. На ее месте разбили парк, а деревню построили там, где она сейчас стоит. Поденщиков туда не стали пускать и арендовать дома им не давали. Таким макаром сэр Персевал перестал платить налог в пользу бедных, а своих нищих работников посадил на шею других приходов.

— Этим они здесь и занимаются, — пояснила Сьюки. — Понятно.

Вот что имел в виду мистер Эдваусон, когда говорил, что управляющий нашел способ скупать фригольды, но не увеличивать налоговую нагрузку на приход!

— И где живут эти работники? — спросил я.

— Многие — в паре часов ходьбы отсюда, вот как сейчас наш Гарри. — Тетушка затянула завязки шляпки. — Или, если найдут домик, живут в открытых деревнях, как Хафем, где есть только фригольдеры. Но это трудная жизнь, ведь налоги не с кого собирать и бедные не получают помощи. Вот почему я не могла остаться там, где умер мой муж.

— Момпессоны должны были вас оставить, — заметил я.

Она серьезно произнесла:

— Не говорите ничего против них, мастер Джон. Муж служил им всю жизнь и до конца дней их уважал.

Когда старуха вышла, я обратился к Сьюки:

— Они никуда не годные хозяева! Знаешь, Сьюки, владеть землей — большая ответственность. Если бы я владел имением, арендаторы были бы счастливы и довольны, управляющих я нанял бы честных и справедливых, землю бы осушил, улучшил бы породу скота и все прочее.

— Красота, мастер Джонни. Хотела бы я, чтобы так и получилось.

— А если я скажу, что, быть может, в один прекрасный день имение достанется мне, как ты к этому отнесешься?

Сперва она решила, что я шучу, но, когда я вкратце рассказал о кодицилле и о моем родстве с семьей Момпессонов, поняла, что я говорю серьезно.

— Но, видишь ли, — заключил я, — чтобы эти надежды однажды осуществились, необходимо, как мне кажется, иметь копию записи о моем рождении.

Сьюки тут же достала необходимую сумму из кожаного сверточка и дала мне, заверив, что деньги принадлежат ей, а не Гарри. Пообещав вернуть их в многократном размере, я поспешил обратно в ризницу.

Мистер Эдваусон удивленно вскинул глаза и потянулся за париком.

— Честно говоря, молодой человек, я не рассчитывал снова вас увидеть. Что ж, поищу лист пергамента.

Он порылся в ближайшем из двух старых сундуков, но, не найдя ничего подходящего, подтащил поближе самый старый и извлек пачку документов и регистрационных книг. Наконец нашелся полупустой лист, и мистер Эдваусон отрезал от него нижнюю часть.

Очиняя перо, он произнес:

— Нам понадобится свидетель. Нельзя ли попросить вас, мастер Мелламфи, пока я тут занят, пойти поискать подручного церковного сторожа? Он во дворе, работает. Писать умеет только собственное имя, но этого достаточно. Церковный сторож болен, а то бы я послал за ним.

Когда я выходил, мистер Эдваусон прилежно копировал документ: голова его была склонена набок, под тем же углом, что и перо, докучный парик покоился рядом, на столе, наполовину высунутый язык словно бы управлял на расстоянии движениями пера. На кладбище, поодаль, я заметил высокую, но согбенную фигуру работника и направился к нему. Когда он обернулся, я с удивлением его узнал: плечи у него ссутулились, на лице добавилось складок, но это был мистер Пимлотт. В голову мне хлынули прежние подозрения, и я, не признавшись, что знаю его, обратился к нему как к незнакомому. Он рассматривал меня долго и пристально, однако узнал или нет — оставалось загадкой. Когда мистер Пимлотт понял, чего я хочу, он с неожиданной силой воткнул в землю лопату. Приглядевшись, я решил, что она как две капли воды похожа на ту самую, кротовую.