Матушкин голос слышался мне так ясно, что впервые меня охватило чувство потери, не смешанное с гневом, и глаза застлало слезами. Несмотря на это, я пытался читать дальше, но не мог и наконец, растянувшись вдоль стены, отдался своему горю.

Лишь через час, когда горе немного утихло, я заметил у себя в руках записную книжку и торчавшее из нее письмо. Вынув его, я стал рассматривать скреплявшую его большую красную печать в виде четырехлепестковой розы и поблекшее ржавое пятно, которое я ребенком принял за кровь. Надпись гласила: «Адресат сего мой возлюбленный сын, а также тот, кто мне наследует. Джон Хаффам». Так звали моего деда, но кому он адресовал письмо: своему зятю («возлюбленному сыну») и моей матушке («тому, кто мне наследует») или только первому из них? То есть, собственно, моему отцу! Кто был наследником моего деда? Пока я глядел на печать, мне пришло в голову, что матушка ее не вскрыла! Если письмо было адресовано ей, почему она его не распечатала? Выходит, означенным наследником она считала не себя, а своего мужа? Она думала, он все еще жив? Я заколебался. Имею ли я право вскрыть печать, если он все еще жив? Наверное, все же имею. Вскрыв печать, я начал читать сложенный вдвое лист.

Я в недоумении оторвался от письма. Что оно собой представляло? Это были какие-то фрагменты! В отношении их смысла письмо, как мне показалось, подтверждало уже мне известное, а именно, что кодицилл к завещанию Джеффри Хаффама не давал наследникам моего деда прав на владение Хафем, поскольку эти права были отчуждены (пусть небесспорным образом) в пользу Момпессонов, которым его отец, Джеймс, продал имение. Обо всем этом я узнал, когда копировал кодицилл, то же растолковал бы и мистер Сансью (иначе Степлайт), если бы ему можно было доверять: моя мать владела (а теперь, как ее наследник, владею я) номинальным титулом на имение Хафем, но это не дает ни права собственности, ни дворянского звания.

С больной головой, голодный, лежа на голом грязном полу и напрягая в полутьме глаза, я не особенно заинтересовался этими малопонятными фразами. Письмо на том не заканчивалось, но свет быстро мерк, разбирать почерк деда стало совсем трудно, и я решил, что продолжать нет смысла. Я заметил слова «завещание» и «право» и на этом прекратил чтение. С горьким разочарованием сложил я письмо и сунул обратно в записную книжку. Не знаю, что я надеялся услышать от своего покойного деда, но находка походила на навязчивые крючкотворские размышления в надежде настоять на воображаемых правах. Печально было думать, что матушка долгие годы хранила это письмо как зеницу ока; еще один пример того, как бесцельно была потрачена немалая доля ее жизни и как часто она ошибалась.

Я пытался поудобнее пристроиться на полу, но заснул не скоро, и во сне мне ухмылялись из тьмы глумливые лица, которые бормотали какую-то чушь о кодициллах и правовых титулах.

Похоже, у них была назначена встреча, и они сошлись в кофейне «Пьяцца» — в двух шагах от конторы Шести Клерков, за углом, но это если говорить о топографии, а по-настоящему это был во всех отношениях совершенно иной мир. Двое, разряженные по последней моде, ожидали третьего. Один даже и сейчас почти вам незнаком, двух других вы хорошо знаете. На мистере Дейвиде Момпессоне красовались темно-зеленый фрак, белый цилиндр, небесно-голубой сюртук с желтыми пуговицами и желтые штаны, дополняли наряд золотые часы; джентльмен, пришедший с ним, был одет во фрак и тугие панталоны с белыми шелковыми чулками и бальные туфли. Через несколько минут к ним присоединился другой джентльмен, в потертом сюртуке и видавшей виды касторовой шляпе, и мистер Момпессон представил его своему спутнику.

— Гарри, ты, конечно, слышал от меня о сэре Томасе.

— Слышал, — подтверждает тот с кратким поклоном, беря протянутую ему руку, наманикюренную и в кольцах.

Они вежливо улыбаются друг другу.

— Я пригласил тебя сюда, Гарри, — продолжает мистер Момпессон, — потому что хотел обратиться к тебе за юридическим советом.

— Что ж, ты обратился в нужную лавочку.

— В лавочку? Надеюсь, ты не собираешься слупить с меня плату?

— Пока нет, но когда-нибудь позднее — слуплю. Но если мы собрались обсуждать юридические вопросы, то лучше пойдем в другое место.

— Почему бы не в «Финиш»? — предлагает мистер Момпессон.

Как вы, вероятно, поняли, речь шла о кофейне в другой части Ковент-Гардена, с одной стороны «тонной», с другой — весьма и весьма сомнительной.

— У меня есть идея получше! — вскричал юный баронет. — Пойдемте в игорный притон!

— Томаса поди уговори, — поясняет мистер Момпессон своему приятелю-юристу. — Иногда мне сдается, все его страсти сводятся к скачкам и зеленому сукну.

— По крайней мере, тут ничем не рискуешь, кроме кармана, — рассмеялся сэр Томас. — А то проведешь минуту с Венерой и весь остаток жизни — с Меркурием.

Остальные джентльмены улыбаются (бедно одетый — с некоторым беспокойством), и сэр Томас говорит мистеру Момпессону:

— Вижу, шрамы от схватки с прекрасным полом до сих пор не сошли с твоей физиономии.

Мистер Момпессон заливается краской, подносит руку ко лбу и раздраженно бросает:

— Давно все зажило. Два года уже прошло, черт возьми. Может, хватит об этом?

Для нас с вами, конечно, не секрет, которая из представительниц прекрасного пола поранила будущему баронету лоб и при каких обстоятельствах это произошло. Не удивительно, что напоминания об этом не приводят его в восторг!