— Нет, в самом деле. — Матушка хлопнула в ладоши. Она улыбнулась мальчику, который, как мне подумалось, смотрел чуть угрюмо. — Почему же ты выбрал именно этот дом? — спросила она.

— Так уж. — Он отвел глаза.

— Что ж, я очень рада, что ты его выбрал.

— Поздно уже, — вмешалась Биссетт. — Вам пора в дорогу.

— Конечно же нет, — воскликнула матушка. — Нечего и думать о том, чтобы сегодня пуститься в путь.

— Значит, нам можно остаться? — спросила женщина.

— Конечно. Но вот что, Сьюки, час уже поздний. Тебе пора идти, а то мистер Пассант уйдет встречать почтовую карету и до Рождества мы это письмо уже не отправим.

— Если они останутся, то пусть ночуют где-нибудь в сарае, — шепнула Биссетт матушке, так что всем было слышно.

— Нет уж. Им требуется тепло и удобное помещение.

— Постелим им здесь. Эта комната самая теплая в доме.

— Они изгваздают белье, — прошипела Биссетт.

— Ничего.

— Вы чересчур снисходительны, мэм, — негодующе проговорила Биссетт. — Я бы их на свои кровати не уложила. Нанесут еще вшей или другую какую заразу. Если уж оставлять их здесь, то пусть спят на полу. Больно вы разбрасываетесь хорошими вещами. Слишком дорого вам стоили эти простыни, чтобы вот так их выкидывать.

Хотя Биссетт и ворчала, но, видя непреклонность матушки, взялась за дело; с помощью Сьюки в кухню были принесены матрасы и белье и перед самым очагом устроены постели. Потом Сьюки получила деньги заплатить почтальону и, хорошо укутанная, отправилась с письмом на почту.

Среди ночи я отчего-то проснулся. Я не знал, было ли это сновидение или какой-то шум со стороны, и потому лежал без сна, насторожив слух. Потом я вспомнил о наших гостях, подумал, все ли у них в порядке, встал и, несмотря на холод, в одной ночной рубашке двинулся по коридору, причем без света, ощупью. Дверь матери была приоткрыта, и я услышал ее сонное дыхание. Веяло дымком, словно только-только здесь горела свеча, и тут же мне почудился чуть слышный шорох внизу. Все так же в полной темноте я крадучись спустился по лестнице и заглянул в дверь кухни. В слабых красных отсветах огня я увидел крупную фигуру женщины на соломенном тюфяке перед очагом. Но соседний тюфяк был пуст! Ощупью я перебрался в переднюю часть дома и в холле увидел, что открытая дверь общей комнаты слабо освещена. Я подошел на цыпочках и заглянул туда.

Свет шел от свечи с фитилем из ситника, которую держал мальчик. Он стоял рядом с секретером матушки и как будто обшаривал свободной рукой его крышку и бока.

— Что ты делаешь?

Он вздрогнул и, когда я вошел, обратил ко мне испуганное лицо.

— Ничего такого! Просто смотрел.

— Это понятно. Но зачем?

— Потому что в жизни не видел такого первоклассного материала. Посмотри на это дерево. Такое редко встретишь.

Я почувствовал гордость оттого, что владею подобной вещью и даже не задумываюсь.

— А зачем ты ходил в комнату моей матери?

— Ни в жизнь. Наверх я не поднимался.

— Странное дело, я почуял на площадке запах свечи.

— Ах да, теперь вспоминаю, малость все-таки поднимался. Но в комнаты не заходил.

— Знаешь, глупо это, бродить здесь в темноте. Я бы тебе утром все показал.

Он посмотрел на меня странно и отозвался:

— Мне и в голову не пришло. Слушай, я ничего худого не думал. Не говорите никому, ладно?

— Конечно не скажу. Да и что рассказывать?

Несколько озадаченный, я вернулся к себе, а Джоуи отправился в кухню.

На следующее утро меня пробудило отрывистое приветствие Биссетт:

— Доброе утро, мастер Джонни.

— Доброе утро, Биссетт, — сонно отозвался я. — Ну как там они?

— Сидят в кухне и уминают за обе щеки как ни в чем не бывало, — ответила она сурово и распахнула занавески. Изморозь легла на окна ледяными цветами, и проникавший внутрь свет нес с собой особое, бледное сияние. — Ах, — сказала она, — вы только посмотрите.

Я выпрыгнул из постели и подбежал к окну. Свет отражался от сугробов, которые загромождали застывший ландшафт. В отдалении зазвучали рожки — мальчишки всегда играют в них утром в Рождество.

— Правда, красота? — воскликнул я.

— Ага, — злорадно промолвила Биссетт, — тем, кто привык шляться в Святой Господень праздник от порога к порогу, нынче раздолье не то.

После завтрака мы с матушкой отправились в кухню, где сидели перед очагом женщина и мальчик и пили из больших кружек чай. Усилиями моей матушки и с помощью (полагаю, недобровольной) Биссетт для них обоих нашелся полный новый гардероб. Мальчику перешла часть моей одежды, включая пару крепких прогулочных башмаков. Отдохнувшие, в новых нарядах, гости, не в пример вчерашнему, выглядели порозовевшими. На их щеки, все еще бледные и осунувшиеся, вернулось немного краски. Поскольку мальчик был тоньше меня, одежда сидела на нем свободно, однако это были в основном вещи, из которых я вырос, и нельзя сказать, чтобы они совсем уж ему не годились. Цвет лица его изменился к лучшему, но смотрел он так же угрюмо, как вчера.

— Расскажете мне свою историю? — спросила матушка.

— Вы уверены, мэм, что вам хочется ее услышать? — Женщина покосилась на меня.

— Мне очень даже любопытно. — Хорошо, — задумчиво протянула она. И, когда мы с матушкой поудобнее устроились на стульях, а кружки гостей вновь наполнили чаем, она начала: — История это длинная, мэм, но на ваш слух вряд ли интересная, потому что, Как Ни крути, ничего необычного в ней нет. Фамилия наша Дигвид, и живем мы на Кокс-Сквер, в Спитлфилдзе. Мой Джордж, отец этого парнишки, работает поденно каменщиком. А еще он первоклассный столяр. И на работе капли в рот не возьмет. Говорит, каким боком это выходит, он видел по собственному папаше. И еще есть у нас малыши: Джоуи (вот он тут) и его сестричка Полли — чудо что за кроха, хоть ей нет еще и десяти. Без нее мы бы давно уже с голоду околели или от работы каторжной, а сколько раз она больных нас выхаживала. Есть и еще один мальчик, Билли, тому только семь, хороший парнишка. И вдобавок Салли, старшенькая. — Я заметил, что при этих словах правая рука у нее сжалась и разжалась. Она продолжила поспешно: — Ну вот, тому три или четыре года жили мы куда как прилично, у Джорджа была внесена плата за членство в товариществе, другие члены уважали его, младшие мастера ему доверяли и давали работы выше головы. Потом дела пошли на спад, работы больше не было. Мы-то вначале еще держались, но видели, как худо приходится другим. Спервоначалу Джордж стал брать работу со стороны — хотя он никогда особенно и не разбирался. Но только он брал плату ниже положенной, в товариществе как-то об этом дознались и выкинули его вон. После этого его никуда не брали, только в новую газовую компанию на Хорсферри-роуд. Он клал кирпич, работа была трудная и опасная, а платили с гулькин нос. Что поделаешь, мы были бедны как крысы. Только приучились как-то сводить концы с концами, и тут новая напасть. Что-то стряслось на работе, и Джордж мой покалечился. Разбил себе руки, ногу и лицо. Четыре месяца провалялся в больнице и еще год не мог работать. Нам пришлось совсем худо, потому что вначале газовая компания ничего нам не платила, но потом все же дали немного в компенсацию за увечье. Но теперь, из-за покалеченной руки, Джорджа совсем уже никто не брал на работу. И вот, три года назад, тоже к Рождеству, приходит к нам какой-то молодчик. — Она нахмурилась. — Разговаривает по-доброму. Сдается мне, прослышал про Джорджеву компенсацию. То есть я не о том, что он против нас замыслил худое. Должно быть, самое плохое, что он сделал, это забрал к себе жить этого вот парнишку: мол, одним ртом у нас станет меньше. Джоуи с тех пор сделался совсем не такой, как прежде, хотя ни мне, ни отцу о том времени ни словечка не сказал.