Я почувствовал себя по-настоящему свободным, только не знал, что делать со своей нежданной свободой. Я подумал, не сходить ли в Хафем — двухчасовую отлучку, скорее всего, никто не заметит, а этого времени хватит на дорогу до Хафема и обратно. С другой стороны, дом, вероятно, все еще пуст. Как бы то ни было, я решил для начала пройтись вдоль реки на дне долины. Старательно огибая ферму, я направился к ручью, и по дороге мне никто не встретился.

Через несколько сотен ярдов ручей сделался шире и ушел под сень высоких деревьев; там, где на него падала тень, можно было заглянуть в глубину. Я лег ничком на берегу и стал рассматривать прозрачные воды. Там таинственно перемещались тени — это могла быть рыба: минога, колюшка, форель, сомик. Я воображал себе, каково быть обитателем этого немого, прекрасного мира. Затаив дыхание, я смотрел и смотрел и наконец обнаружил туманный контур — то ли рыбу, то ли водоросль. Я взял палку и пошевелил таинственный предмет, но только поднял облако ила. Водная поверхность, казалось, тускнела, и я поднял взгляд к небу. Там собирались тучи; день, должно быть, клонился к вечеру. В тот же миг у меня созрело решение: да, я пойду в Хафем.

Под прикрытием густого леса, тянувшегося вдоль ручья, я быстро зашагал по берегу. Тропа местами пропадала, идти стало трудно, тогда я снял ботинки и чулки, связал их, повесил на плечо и двинулся вброд по мелкому руслу.

Это очень мне помогло, и вскоре я вышел на дорогу к Овер-Ли, в миле или двух от поворота. Я находился на земле Момпессонов. На южном горизонте скапливались темные тучи, но солнце по-прежнему сияло в окружении голубизны, занимавшей остальное пространство неба.

Как в прошлый раз, я осторожно направился к странному зданию — вероятно, тому самому Пантеону, о котором говорила Генриетта. Внезапно мне на глаза попалась девушка-служанка: лежа на камне у пруда, она дремала на солнышке. Я удивился, потому что не ожидал никого встретить. Быть может, ее оставили присматривать за домом, а теперь она отдыхала после работы. Осторожно оглядевшись под прикрытием деревьев, я обнаружил невдалеке маленькую фигурку. Я махнул рукой, Генриетта (это была она) заметила меня и кивнула. Потом приложила к губам палец и повернулась к девушке-служанке. Я тоже кивнул, и она указала на склон вверху, где деревья стояли плотнее. Перебегая от дерева к дереву, я миновал спящую служанку и последовал за Генриеттой в лес; ориентироваться мне позволяли только шорох ее шагов и мелькавшая время от времени в зарослях голова. Вдоль ручейка, который сочился в бассейн под нами, мы карабкались к маленькому строению.

Она дождалась меня на ступеньках, откуда низвергался ручей.

— Так и думала, что ты непременно придешь на свидание, — сказала она. — Я ждала тебя.

Не осмелившись спросить, что значит «свидание», я проговорил:

— Нас здесь никто не застигнет?

— Никто. В Пантеон никто не ходит; думаю, все просто забыли, что он существует.

— Что такое Пантеон? — Я махнул рукой на свою гордость.

— Летний домик, конечно.

Глядя на него, я внезапно осознал, что вспоминалось мне сегодня, когда я смотрел в саду на две борющиеся фигуры: это были статуи, стоявшие на вершине круглой колоннады. Стиль был тот же самый, и камень точно так же разрушен.

Опустив взгляд, я заметил над одевавшим долину лесом подобие высоких кирпичных труб.

— Что это там?

— Это Старый Холл.

Конечно. Его упоминала моя матушка. Спустившись чуть ниже, я стал рассматривать его сквозь гущу деревьев. Я видел скрученные спиралью дымовые трубы из декоративного кирпича над старинными фронтонами и голые балки там, где обвалилась крыша. Воздух наполняло мелодичное воркование воды; лес откликался зеленым шелестом. Подо мной, на одном уровне со старым зданием, которое оставалось скрытым от моих глаз, я заметил группу из четырех вязов. Они располагались четырехугольником, и мне внезапно пришла на ум история о дуэли, рассказанная миссис Белфлауэр. Была ли она правдивой? Я видел, что в центре прямоугольника статуи нет, зато под каждым деревом стоит по одной.

Я вернулся к своей спутнице, и мы сели, устроившись на низкой балюстраде рядом с верхом водопада.

— У меня всего несколько минут, — сказал я. — Нужно вернуться, пока не заметили, что меня нет. Жаль, что я не застал тебя три недели назад. Где ты была?

— После того как мы с тобой встретились, мои опекуны тут же решили почему-то, что нам всем надо возвращаться в Лондон.

— Сразу же после этого?

— Да. В тот же день. А на следующий день мы снялись с места.

— Тогда почему они так скоро вернулись сюда?

— Ты ошибаешься. Они до сих пор там. — Она помедлила, и я заметил, что она расстроена. — В Лондоне что-то случилось. Мисс Квиллиам отказали от места. Меня отослали обратно сюда, снова под опеку экономки.

— Почему ее уволили?

Генриетта покачала головой.

— Не знаю. Никто мне ничего не говорит, а ей не разрешили даже попрощаться. Но я не верю, что она в чем-то провинилась. Она первая гувернантка, которую я полюбила, наверняка как раз за это ее и услали.

Я заверил ее, что очень огорчен и что мисс Квиллиам пришлась мне по душе, потом объяснил, как мне удалось убежать из-под надзора, и добавил, что второго такого случая может не представиться. И заверил:

— Но если смогу, я приду непременно.

— Меня ты не найдешь, — мрачно отозвалась Генриетта. — Во вторник мне придется уехать, может быть, на много лет.

— Куда?

— Меня посылают в школу. В Брюссель. Опекуны говорят, что отчаялись найти мне гувернантку, какой можно доверять.

— Ты огорчаешься, что придется уехать?

— Нет, — сказала она после недолгого раздумья. — Я избавлюсь от Тома. А друзей у меня здесь нет, кроме тебя и двоюродной бабушки.

— Тогда мы, может быть, не увидимся много лет.

— Или вообще никогда, — вздохнула она. — И ты меня забудешь.

Немного удивленный ее торжественным тоном, я принялся уверять, что не забуду, но она прервала меня:

— Давай я вручу тебе подарок на память. Дамы в книгах всегда так поступают.

Она поспешно стянула с пальца колечко и сунула мне в руку. Это был обруч из оловянного сплава с красным стеклышком и буквами «Л. Р.» на лицевой стороне.

— Я не могу… — начал я.

Она сказала твердо:

— Оно ничего не стоит, иначе бы мне его не оставили. Но оно принадлежало моей матери.