— Ты полагаешь, московский князь что-нибудь изменит?

— Во-первых, я подожду, пока это случится. А во-вторых, московский князь на княжении в Новгороде объединит две силы, прекратит вечное противостояние между Новгородом и Москвой.

— Я не понимаю тебя. Не для того ли бояре соглашались с моим княжением, чтоб править Новгородом безраздельно, пока я мал? Что будет с твоим Советом господ, если на моем месте окажется честолюбивый и опытный московит?

— Ну, это не твоя забота, князь! — рассмеялся боярин.

— А тебе скажу, для чего тебе это нужно! — разозлился вдруг Волот, — ты боишься, что я и вправду когда-нибудь стану таким, как Борис! Разве нет? И хочешь убрать меня, пока еще не поздно!

— Ты слишком много думаешь о себе, Волот Борисович, — улыбнулся Свиблов, — слава не пошла тебе на пользу, а ты никак не можешь уразуметь, что слава эта будет помогать тебе несколько дней, она не продержится и месяца! К лету ты потеряешь все пограничные земли, кроме Казани, разумеется!

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Чернота Буйсилыч, — Волот сузил глаза, — тебе не все ли равно, что будет с пограничными землями?

— Совершенно все равно! — рассмеялся Свиблов, — но тебе — нет. Я пришел к тебе с миром, а ты встретил меня, как врага.

— Ты что-то хочешь мне предложить?

— Хочу. Я хочу предложить тебе жить в мире с Советом господ и прислушиваться к решениям думы. Пока ты слишком мал, чтоб думать обо всей Руси, предоставь это Новгороду. И не забывай, что князь — судья и воевода, а не правитель Новгорода.

— Это, конечно, интересное предложение, — сжал зубы Волот, — «позволь нам набивать мошну за счет новгородской казны, позволь грабить «малых», позволь ни медяка не жертвовать на войну, и мы не дадим тебе пропасть»? Так?

— Я бы на твоем месте придержал при себе свою прямоту, князь. У бояр не может не быть своей корысти в государственных делах, но твое обвинение в казнокрадстве голословно, а потому подсудно. Власти хотят все, и великие, и малые, не вижу в этом ничего предосудительного. Каждый защищает собственные интересы, и это тоже согласуется с человеческой природой.

— Не вижу в этом проявления человеческой природы. Для человека естественно думать о роде и о своей земле, а не о своей корысти.

— Оставь, князь, умствования для бесед с доктором Велезаром, а призывы к самопожертвованию для речей на вечевой площади. Ты не в том положении, чтоб оберегать новгородскую казну. Если ты хочешь сохранить власть, тебе придется ею делиться. Борис вывернул новгородские законы наизнанку, но сами законы при этом не изменились. И пока ты не справляешься с тем, что тебе доверили новгородцы: ни судья, ни воевода из тебя пока не получился, так что не замахивайся на большее, если не в состоянии разобраться с малым.

— Я понял тебя, Чернота Буйсилыч, — презрительно усмехнулся Волот,- может быть, Совет господ знает, как не отдать Киева, удержать от отделения Москву, не подставить под удар Копорье и Ладогу?

— За весь Совет господ я говорить не стану, но выход есть всегда. Искать его надо в союзах. И союзы эти не всегда выгодны, и зачастую унизительны. Твой отец умел находить сторонников, а не побеждать противников, поэтому и летал так высоко. Ты же пока не имеешь ни одного сторонника, зато противников нажил больше, чем надо. Подумай над моими словами, князь. Я не жду от тебя никакого ответа, я всего лишь хочу немного охладить твой пыл, — Свиблов поднялся.

Волот кивнул, катая желваки по скулам — он был рад, что новый посадник, наконец, уходит. Но тот обернулся, подойдя к двери и добавил:

— Псков рано или поздно падет, осада измотает его весной, когда начнется распутица, когда закончится хлеб, а нового никто в его земле не посеет. И Новгороду будет не до помощи соседям — война стоит денег. И деньги эти лежат не в новгородской казне, а в боярских сундуках.

Волот пропустил мимо ушей разговор с Вернигорой, посчитал его незначимым по сравнению и с угрозами Свиблова, и с положением на войне. Вернигора толковал о каком-то Иессее, и об одноруком кудеснике, который может его найти и победить — все это казалось князю сказками. Теперь-то что говорить о тайных соглядатаях, когда они добились своего? Теперь все решает сила и воинское искусство, а не происки лазутчиков, даже если все они соберутся вокруг княжьего терема. И в который раз подумал, что Вернигора смотрит на мир со своего места главного дознавателя, и не различает большого и малого.

— Да пойми же, князь! — стонал Вернигора, держась за голову, — пойми, война эта так просто не закончится! Эти люди — не литовцы и не немцы! На Русь нацелена сила куда как более могучая, чем сила оружия! Они не вражеские лазутчики! Они ведут нас куда-то, и пока мы не поняли — куда, мы не можем ничего с этим сделать!

— Я в этом не уверен, — твердо ответил Волот, — какая еще сила может нам угрожать? Вся история войн — история чьих-то интересов и чьей-то корысти! Какая еще корысть может быть у наших врагов, кроме нашей земли?

— Наши умы, князь, — вдруг сказал Вернигора и поднял глаза, — с самого начала нас морочат, и мы делаем то, чего никогда бы не сделали, будучи в здравом уме. Разве не было гадание в Городище не только мороком, но и ошибкой? Разве в здравом уме ты бы согласился проводить его принародно, если знал, что оно закончится резней и войной с Казанью? Разве в здравом уме было вече, когда отправило ополчение защищать Москву, зная, что с запада Новгороду грозит Ливонский орден?

— Но ополчение теперь защищает Киев! Не было никакой разницы, пойдет оно воевать на север или на юг наших границ! — выкрикнул Волот.