— Разница была. Киев столетие стоял под Великим князем Литовским, защищать его сейчас, все равно что защищать плененного волка, почуявшего приближение стаи. Киевляне не видят разницы между Новгородской властью и властью Литвы. И ты хочешь его удержать? Ты хочешь, чтоб киевляне встали на стены и оборонялись от тех, кого еще тридцать лет назад считали своими соотечественниками, с кем переплелись их родственные узы? А половина киевлян — еще и единоверцы своих «врагов»!

— Ты сильно преувеличиваешь. В Киеве есть силы, желающие вернуть владычество Литовского князя, но это горстка бояр, не имеющая большинства в думе! Киевские князья отдают предпочтение Новгороду, потому что при литовцах не имели столь сильной власти. Литва же приравнивает их высокую кровь к грязной крови своей шляхты!

— Тем, кто отдал своих дочерей замуж за литовских хлебопашцев, нет дела до высокой крови киевских князей — теперь им предстоит стрелять в собственных внуков, — проворчал Вернигора, — и не об этом я веду речь. Война, как ты верно заметил, уже началась. Теперь надо думать о том, чем она закончится. Если мы и дальше будем принимать решения под действием мороков, что витают над Новгородом, мы рискуем потерять все.

— Я не понимаю, чего ты хочешь от меня? — фыркнул Волот, — я что, мешаю тебе искать этого Иессея, или однорукого кудесника?

— Однорукого кудесника уже нашли, возможно, скоро он появится в Новгороде. А возможно и нет.

— Я бы на твоем месте подумал, как мы послезавтра будем вести суд вместе со Свибловым, — проворчал Волот.

— А что об этом думать? Я провел вместе с ним уже три заседания, и ничего… Но пока мы разбирали не те дела, которые бы вызвали у нас разногласия. Свиблов — не дурак, он отдает себе отчет: княжий суд — это не суд новгородских докладчиков.

— Он угрожает мне… — Волот потупился.

— Чем? — вскинулся Вернигора.

— Говорит, что посадит на мое место московского князя. И говорит, что бояре не дадут денег на войну.

— Ну, московского князя он на твое место не посадит… — хмыкнул главный дознаватель, — но силу он сейчас имеет немалую, что и говорить. Вече сейчас совсем не то, что было до войны — все, кто мог противостоять боярской верхушке, ушли воевать. Я бы на твоем месте приблизил молодого Воецкого-Караваева — у него в Совете господ есть сторонники, и сам он, благодаря своей матушке, кое в чем разбирается не хуже своего отца.

— Все равно переговоры от имени Новгорода ведет Свиблов! Он отозвал всех послов, которых посылал в Европу Смеян Тушич!

— Это по вопросам торговли. А ты — воевода Новгорода, имеешь право вести переговоры от своего имени по делам войны. Поручи Воецкому-Караваеву дела посольств, вот увидишь, Свиблов ничего не сможет с этим сделать. А если и попробует…

— Я не боюсь Свиблова, — презрительно оборвал его Волот, — я ищу способа ему противостоять так, чтобы это не повредило Новгороду и Руси!

— Вот и прекрасно, — усмехнулся Вернигора, — бери в помощники Воецкого-Караваева! А что до Иессея… Я просто поставил тебя в известность. Я не прошу тебя мне помогать, это мое дело, и я с ним справлюсь.

Нечто странное мелькнуло в глазах главного дознавателя, и Волоту показалось, будто тот чего-то не договаривает, что-то очень важное, касающееся Волота напрямую, угрожающее ему… Потому что нечто, мелькнувшее у Вернигоры в глазах, слишком сильно напоминало жалость. И мысли о смерти, преследовавшие князя по дороге на Псков, вспыхнули в голове с новой силой, и вспомнился переродившийся Белояр на вечевой площади…

В Пскове, в самой гуще боя, такие мысли Волота не посещали. Наоборот, упоение схваткой толкало его к смерти, не вызывая ни малейшего страха: умереть на поле брани — великое счастье для любого мужчины, это князь испытал на себе. Когда ты охвачен священным пламенем, когда ничего в мире не существует кроме тебя и твоих врагов, когда грудь переполняет упоение, когда время летит стремительной ласточкой от рассвета к закату… Кто в такие минуты боится смерти?

И совсем другое — ждать ее в своей постели… Если каждый шорох кажется недобрым предзнаменованием, и переродившиеся призраки, уже не желающие тебе добра, толпятся над твоим изголовьем и нашептывают темные пророчества, и зовут, зовут за собой…

К ужину в Городище приехал доктор Велезар, и Волот не ожидал от себя столь бурной радости — как он, оказывается, соскучился! Как ему все это время не хватало доброго друга, внимательного слушателя и советчика! Казалось, и за всю ночь он не успеет рассказать доктору все, что с ним произошло за этот месяц! И о том, как к нему перед наступлением на Изборск явился громовержец, и как он дрался с немцами перед стенами Пскова, и как говорил со Свибловым нынешним утром, и как Вернигора рассказывал ему про какого-то Иессея и смотрел при этом так, словно Волот — несчастная жертва, заслуживающая снисхождения и жалости.