— Он может не почувствовать равного, — пожал плечами Млад, — поэтому Иессея надо сначала найти.

— Не беспокойся! Я его найду!

— Думаешь, ты умней Вернигоры?

— Я злей, — хмыкнул Ширяй.

— Злость — не лучший помощник в таких делах. Злость застит глаза.

— На худой конец, я спрошу богов! Ты же спрашивал Перуна!

— На очень худой конец, Ширяй! — Млад усмехнулся, — Боги просто не ответят тебе. Знаешь, с чего начал Перун? Он спросил: «Новгород? А где это?» И долго хохотал. Неужели ты думаешь, кто-то из них назовет тебе имя и улицу, где этот Иессей живет?

— Я все равно его найду, — Ширяй повернул голову к стене.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Млад, — найдешь.

Он бы и сам с удовольствием отыскал избранного из избранных. И, наверное, не стал бы дожидаться, когда однорукий кудесник соизволит явиться в Новгород — наивная уверенность в силе собственной ненависти показалась ему смешной, но имеющей право на существование.

Третий штурм южной стены ландмаршал предпринял только через две недели после второго, и начал его неожиданно — незадолго до полудня, когда по-весеннему яркое солнце светило в глаза защитникам крепости. Обстрел стен был коротким, малозначительным и продолжался, пока кнехты не подошли к стенам вплотную — пороха ландмаршалу не хватало, и на этот раз он не трогал стен — бил только по воротам Свинорской башни. Обитые полувершковой броней, ворота из вековых дубов шатались, но стояли…

Ополчение не успело даже построиться — никто не ждал нападения. Едва натянув доспехи, новгородцы бежали на стены, за которыми вырастали осадные башни — псковским пушкам тоже требовался порох, который не так быстро могли подвезти из крома.

Сотня Млада оказалась на стене между Свинорской и Полевой башнями позже остальных — Тихомиров поставил их держать оборону возле спуска со стены на ее середине.

Кнехты лезли и лезли по стенам, точно тараканы… В них стреляли из луков, их бросали вниз вместе с лестницами, их поливали горящей смолой, поджигали осадные башни, но на место одного побежденного немедленно вставали двое — как срубленные головы сказочного змея. В глазах рябило от начищенных до блеска разномастных доспехов, и солнце слепило глаза…

Треснули ворота, недобитые из пушек — их проломили тараном, и отборный полк ландскнехтов хлынул в захаб.

На стенах становилось все тесней — они перли, словно вода через край запруды, словно поднявшееся тесто из кадушки. И не было силы, чтоб остановить этот бесконечный поток. Новгородцы падали со стен под напором кнехтов, ломая ограждения, и вскоре некому стало бросать лестницы вниз и лить смолу на головы врага.

— Вниз! Отводите своих вниз! — крикнул Тихомиров сотникам.

Легко было сказать! Не прыгать же им с трехсаженной стены!

— Отходите к лестнице! — велел Млад своим, — Я прикрою! Отходите, я сказал!

Отходили медленно. Трое из сотни Млада упали со стены, прежде чем ему удалось встать так, чтоб освободить проход студентам и перекрыть его врагам. Он рубил мечом из последних сил, загораживал дорогу щитом, и чувствовал, что еще один шаг назад, еще один ощутимый толчок — и он полетит по лестнице спиной вниз. Отец был, как всегда, прав — удар шестопером в голову не прошел даром. Ему нужна была передышка — хотя бы перехватить поудобней меч. Но ни о какой передышке и речи быть не могло — кнехты напирали, размахивая алебардами, щит трещал, с меча слетали колкие искры: ломались короткие древки, на плоских острых лезвиях оставались глубокие зазубрины.

— Мстиславич, я помогу! — рядом встал Ширяй, принимая на щит удар, предназначенный Младу.

— Опять? Спускайся вниз! — Млад заскрипел зубами, — только себя погубишь, слышишь?

— Я с тобой, Мстиславич! — зло выкрикнул парень.

Хорошо если на ступеньки пробилась половина сотни…

— Не загораживай дорогу, спускайся вниз! — прошипел Млад, но Ширяй лишь посторонился, прикрывая собой грудь Млада и мешая ему ударить мечом в полную силу.

— Уйди со своим топором!

Сбоку рухнула ограда, и Младу пришлось встать спиной к спине Ширяя — теперь студенты прыгали на лестницу прямо со стены, а вслед за ними прыгали кнехты, и бой спускался все ниже — Млад с Ширяем оказались окруженными с трех сторон.

— Давай, парень, — процедил Млад, — отходим. Некого больше прикрывать. Отходим. Ты первый…

— Ты первый! — огрызнулся Ширяй — он дрался со злобой, он собирался убить их всех! Он собирался умереть там, где стоял!

— Назад, я сказал, — попробовал приказать Млад безо всякой надежды.

— Нет уж!

— Я сказал — назад! Быстро! — Млад повернулся и шагнул назад, на первую ступеньку, — я уже отошел. Ну? Вместе!

— Напоследок! — рявкнул Ширяй, широко размахнулся, и его топор острым концом пробил кирасу кнехта посередине груди. Парень дернул рукоять топора к себе, но и секундной задержки оказалось довольно: алебарда, чем-то напоминающая тесак мясника, упала на его прямую руку чуть ниже локтя: пальцы так и зажимали деревянное топорище, когда Ширяй отдернул руку к себе. Без топора. Кровь полилась на обледеневшие камни тугими толчками, парень непроизвольно прикрыл щитом голову, не издав ни звука, и тело его стало заваливаться назад, прямо на Млада.

Закричал Млад, и крик его, больше напоминавший звериный рев, слился с тысячами таких же громких и отчаянных воплей. Он отбросил щит за спину и обхватил Ширяя за пояс левой рукой, удерживая от падения со стены, и, пятясь, потащил по ступенькам вниз, отбивая удары кнехтов и расталкивая их спиной — щит и броня держали удары острых, но легких алебард.

Со стороны Великой реки на помощь бежали псковичи…

Внизу было не так тесно, Млад отволок обмякшее тело ученика чуть в сторону — к глубокой нише в стене: если бой и дотянется до этого места, раненого мальчишку просто не заметят… Руки тряслись, пальцы не гнулись и путались в застежке пояса, а сердце Ширяя все так же ритмично выплевывало кровь из обрубка — на снег.