– Задушил бы, будь моя воля…

Ревенко, наконец, пришёл в себя и, криво усмехнувшись, сказал, обращаясь к Игорю:

– Поскольку я все равно не буду подписывать ваш протокол, то можете не стараться записывать.

– Нет, я буду стараться, — возразил Игорь. — А там будет видно. Я только сейчас сделаю в нем по метку о вашем выдающемся поступке.

– Как вам угодно, — с наглой церемонностью поклонился Ревенко, но было заметно, что шея у него плохо двигается.

В этот момент в дверь постучали, и вошёл человек с чемоданчиком в руке.

– Товарищ Долин, — сказал Игорь, — жаль, что вы опоздали. Этот гражданин сейчас так неудачно пытался проглотить бумагу.

– Ничего. Мне приходилось уже подобное видеть, — спокойно ответил тот. — Вот акт. Все так и было, как вы предположили. Ну, а я…

– Спасибо большое. Разговор теперь пойдёт у нас ещё веселее, — ответил Игорь.

Они простились, и человек ушёл.

Игорь спокойно, как будто ничего не произошло, спросил Ревенко:

– Инженеры Черкасов и Филатова работали вместе с Лучининым над проектом для комбината?

– Если это можно назвать работой!

– То есть?

– Читайте акт комиссии, — насмешливо ответил Ревенко, все ещё машинально потирая горло.

– Читал. Так вот, они утверждают, что на чертежах не было штампа завода, но были их подписи. Между тем к моменту ревизии оказалось, что штампы есть, а подписей нет. Странно, не правда ли?

– Меня это не касается.

– Да? Но именно вы предъявили эти чертежи комиссии. Вот Кобец об этом пишет.

– Меня попросили, я и предъявил.

– А почему не попросили самого Лучинина?

– Он в это время болел.

– Где же вы взяли эти чертежи?

– У него в кабинете.

– А где именно в кабинете?

– Этого уж я не помню. И вообще…

– Минуточку. Не надо нервничать. Лучинин утверждал, что они были заперты у него в столе.

– Стол был отперт!

– Вот как? — Игорь секунду помедлил и вдруг резко спросил: — Где ключи от вашего стола?

Ревенко схватился было за карман, но тут же медленно отнял руку и пристально посмотрел на Игоря.

– Я оставил их секретарю, — раздельно произнёс он. — Что-то случилось с замком, и он стал плохо отпираться. Я попросил исправить.

– Не с замком что-то случилось, а с ключом, — холодно возразил Игорь. — Потому что этим ключом вы отперли ящик в столе Лучинина, и ключ прогнулся, кроме того, у него отломился один уступ в бородке. Замок не сразу открылся, вы повредили и его, и свой ключ. Вот акт трассологической экспертизы, — Игорь указал на бумагу, которую только что принёс Долин. — Зачем вы это сделали? Зачем вы брали у секретаря заводской штамп? Вот её показания, — он достал из папки ещё одну бумагу и протянул её Ревенко. — Можете ознакомиться.

– Я уже сказал, — медленно ответил тот, отстраняя бумагу. — Я не буду подписывать ваш протокол. И ни буду больше отвечать на вопросы.

– Все это уже не обязательно, — ответил Игорь. — Картина и так ясна: Я вам даже скажу, за что вы ненавидели Лучинина. Он был ярче и талантливее вас. Вы ему завидовали. Он стал директором завода. А ведь до него директором завода были вы. Наконец, его, а не вас полюбила Филатова…

– Я требую!.. — повелительно крикнул вдруг Ревенко. — Требую не вмешиваться в это!.. Это личное!.. Это… это подлость, наконец!

– И вы говорите о подлости? — удивлённо переспросил Игорь. — Вы?.. Зачем вы преследовали Филатову? Зачем вы приходили к жене Лучинина? Зачем звонили ей, подбрасывали письма? Как это все называется, я вас спрашиваю?

Кровь снова прилила к толстому лицу Ревенко, он уже не мог справиться с охватившей его яростью. С треском стукнув по столу кулаком и при этом снова уронив портфель, он закричал:

– А я говорю, не вмешивайтесь!.. Это вас не касается, понятно вам?! Вы — чинуша, бездушная машина! Вы знаете, что такое любовь?! Вы можете всем для неё пожертвовать?! Всем, что есть в жизни?! А я могу! Могу! И я её люблю! Можете меня убить! Пожалуйста! А я её буду любить и там, там!..

Такая ярость, такая страсть звучала в его срывающемся голосе, что Игорь даже содрогнулся при одной только мысли, что этот человек может натворить ради своей любви.

– Но вы же ей, кроме горя, ничего не принесли, — тихо сказал он.

– Это и моё горе! Это наше с ней горе! — Ревенко навалился животом на стол и продолжал судорожно стучать кулаком. — И не вмешивайтесь в него! Это наше горе! Это наша любовь!

– Ну, хватит, — строго проговорил Игорь и покачал головой, словно прогоняя охватившее его на миг оцепенение, — Хватит. Во имя любви нельзя совершать преступления.