Он сосчитал до десяти, потом медленно вытащил иглу. Теперь он сам не знал, чего ждет. Фонтана крови. Брызнувшей из раны слизи. Но ничего не произошло. Волокин, оглушенный, отступил, держа в руках шприц, а тем временем умиротворенный старик словно утонул в своих подушках.

Касдан, по-прежнему держа его за плечи, поднял глаза:

— Ты в порядке?

Волокин улыбнулся. Во всяком случае, попытался:

— Не так, как он, но в порядке.

— И когда это подействует?

— Герыч уже разогревает ему мозг. Через несколько секунд он будет готов.

Волокин не ошибся. Через тридцать секунд генерал открыл глаза. В его суженных зрачках появился веселый, умиротворенный блеск. Губы дрогнули в улыбке:

— Мне хорошо…

В заключение он хихикнул, обращаясь исключительно к самому себе. Потом как будто вернулся к реальности и заметил двух верзил, стоявших у его изголовья.

— Вы кто?

— Деды Морозы, — сообщил Касдан.

— Воры?

К Лабрюйеру возвращалось некое достоинство. Голос стал властным, голова приподнялась. В нем просыпался офицер. Он уже не казался жалкой развалиной. Приступ кашля положил конец этому преображению. Но затем он снова обрел человеческий облик.

— Кто вы такие, черт побери?

Волокин склонился над ним:

— Мы из полиции, папаша. Зададим тебе пару вопросов, и можешь дальше праздновать Рождество со своей наркотой. Идет?

— Что за вопросы?

Голос прозвучал еще жестче. Генерал вспомнил, что всю свою жизнь он сам отдавал приказы.

— О Хансе Вернере Хартманне. Чили, семьдесят третий год.

Старик запахнул пижаму, рефлекторно прикрывая шрамы. Он напоминал написанный маслом портрет, потрескавшийся от времени.

— Он не должен этого видеть.

— Хартманн?

— Он не должен этого видеть. Осквернение тела противоречит концепции боли.

Касдан присел на край кровати слева. Волокин пристроился справа. Двое мужчин у изголовья больного дедушки.

— Тогда начнем все сначала, — пригрозил Касдан. — Семьдесят третий год. Пиночет приходит к власти. При чем тут Франция?

— Зачем мне вам отвечать?

— Чтобы утром мы не отправили вас в наркоотдел.

— Мне нечего бояться.

Волокин склонился над ним:

— Мы можем спустить в толчок твои запасы. Я нашел твою заначку, говнюк.

Старик прочистил горло. Благородно и даже величественно. Потом вдруг вытаращил испуганные глаза:

— Вы их видели?

— Кого?

— Los ninos. Детей.

— Где?

— В стенах. Они в стенах!

Напарники переглянулись.

— Семьдесят третий год, — повторил Касдан. — Расскажите нам о Чили, и мы уберемся отсюда.

Старик откинулся на подушки. Его лицо и плечи несколько раз стремительно преображались. Они выражали ужас. Блаженство. Достоинство. Он вновь прочистил горло. Генерал в нем наконец взял верх.

— У нас были договоренности. О семинарах для специалистов. Мы оказали Чили услугу.

— Мы уже разговаривали с генералом Кондо-Мари.

— Жалкий трус. Кишка у него тонка. Он сбежал!

— Нам известно, что вас туда послали в рамках операции «Кондор». Мы знаем, что вы готовили офицеров из Чили, Аргентины, Бразилии и других стран. Что вы можете сказать об этой подготовке?

Лабрюйер хихикнул:

— В то время в Южной Америке творились странные дела. Теперь говорят об оси зла. — Он снова хихикнул. — Знаю я эту ось зла. О политической борьбе никто и не думал. Как всегда, все хотели окончательного решения. Попросту искоренить подрывные элементы! Где бы они ни находились. И не только их самих, но и их семьи, их окружение. Всех, кто мог от них заразиться. Только бы красная чума больше не повторилась. Никогда!

— А какой была ваша собственная роль в этих семинарах? — спросил Касдан.

— Я обучал их дисциплине, контролю, эффективности. Обуздывал их варварские инстинкты. Пытка не должна превращаться в бойню. А главное, она не должна опьянять! — Он опять усмехнулся. — Кровь взывает к крови. Все это знают. Я имею в виду, мужчины. Настоящие. Те, кто побывал на фронте.

— Расскажите нам о ваших сотрудниках. Других инструкторах.

— Их тоже приходилось сдерживать! Ученики чародея. Один североамериканец обожал напалм. Он ножницами обрезал куски обгорелой кожи и насильно скармливал их заключенному. Один парагваец натаскал своего пса, чтобы тот насиловал женщин, а…

— Расскажите нам о Хартманне.

Лабрюйер подвигал челюстями, не открывая рта, словно пережевывал что-то гадкое, но не лишенное сладости. Затем всмотрелся в каждого из своих гостей. Его взгляд под серыми ресницами сделался жестоким и хитрым.

— Для него мы были не учителями, а учениками. Даже в какой-то мере подопытными животными, как и другие.

— Подопытными животными?

— Да, точно так же, как и объекты, с которыми мы работали. Хартманн и военных использовал для своего эксперимента.