— Потому что он — идея. Учение. А учения бессмертны.

Касдан это уже слышал. Он сменил тему:

— В Сантьяго был и другой французский офицер. Генерал Пи.

— Так и есть.

— А его вы тоже больше не видели?

— Никогда.

— Вам известна его судьба?

— Сделал блестящую карьеру. Армии нужны такие, как он. Хладнокровное пресмыкающееся.

— Не знаете, как нам его найти?

— Этого никто не знает. Он так и ползал в недрах армии. Среди ее тайн, сетей, подпольных операций. И ему всегда поручали самые гнусные дела. Устранение. Пытки. Шантаж. Самая темная сторона военной эффективности. Впрочем, он не раз менял имя. Прежде чем стать Пи, он звался Форжера.

— Жан-Клод Форжера?

— Он самый.

Касдан отложил эту информацию в глубине памяти. Она слишком опасна. Для него. Сейчас.

— Вы знаете, какие имена он использовал впоследствии?

— Нет. Я его больше не видел. Так, доходили кое-какие слухи.

Армянин зашел с другого конца:

— В восемьдесят седьмом, когда вы уже вышли на пенсию, вам поручили обеспечить переброску чилийских «беженцев».

— У вас надежные источники.

— Почему именно вам?

— Я был с ними знаком. Они участвовали в наших семинарах. Безжалостные палачи.

— Зачем же Франция предоставила им убежище?

— Никому не хотелось, чтобы они проболтались о нашем участии в делах хунты. К тому же убежище предоставляют любому негру. Чем военные хуже? В конце концов, эти люди когда-то руководили страной.

— Среди них — человек по имени Вильгельм Гетц.

— Снова в точку. Дирижер личного оркестра Хартманна.

— Там было еще трое: Рейнальдо Гуттьерес. Томас Ван Эк. Альфонсо Ариас. Где они сейчас?

— Понятия не имею.

— Мы пытались искать. Они будто испарились.

— Это в порядке вещей. Они и приехали сюда, чтобы раствориться в нашей стране.

— Они сменили имена?

— Все может быть. Эти люди — наши гости. Почетные гости.

— Как по-вашему, они сохранили связь с Хартманном?

— Не думаю. Им хотелось забыть о прошлом.

— Даже Гетцу?

— Гетц — слабак. Верный пес Хартманна. Возможно, он не сумел отделаться от хозяина.

Армянин решил не задавать лишних вопросов.

— El Ogro — вам это о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— А в те времена вам не приходилось слышать о госпитале, где немцы занимались вивисекцией над людьми?

— На землях Хартманна, в «Асунсьоне», существовал госпиталь. Я там никогда не бывал. Но он наверняка проводил… необычные операции.

— Как вы считаете, что стало с группой Хартманна?

— Ее распустили в конце восьмидесятых. «Колонию», как называли его имение, разделили на части. Слишком много жалоб и осложнений. К тому же немец старел…

— Вы только что сказали, что он создал учение.

— В другом месте. И другим способом. Я не знаю.

— Когда мы пришли, вы упоминали о детях. О каких?

— Не хочу говорить об этом.

Генерал Лабрюйер вдруг словно вернулся в настоящее.

— Зачем вы задаете столько вопросов? Для чего роетесь в этом старье?

Волокин снова присел на кровать поближе к офицеру.

— Четыре дня назад убили Вильгельма Гетца.

— Вот видите, преступление до добра не доводит.

— Кто еще в Париже знает о Колонии? Кого мы могли бы расспросить об учениках Хартманна?

— Если я буду любезен с вами, окажите и вы мне любезность…

Волокин встал и вышел из спальни, шепнув:

— Сейчас вернусь.

Касдан остался наедине с человеческой развалиной. У него возникло странное чувство. В этой адской спальне им удалось получить важные сведения, но он до сих пор не знал, как собрать их воедино — и напрямую связать с серийными убийствами. В одном он не сомневался: тень Хартманна нависла над ними.

На пороге появился Волокин. Он нес металлические коробочки. Бросил их старику. Потом положил пакетик из вощеной бумаги на их хромированную поверхность:

— Держи, папаша. Полагаю, ты очухался и сможешь ширнуться. В задницу или куда еще — смотри сам.

Лабрюйер схватил пакетик и коробочки и прижал их к груди, словно младенца. Русский встал перед кроватью:

— Кто в Париже может рассказать нам об «Асунсьоне»?

Генерал жадно облизал губы. Он уже предвкушал вожделенный миг нового укола.

— Есть один человек… Его зовут Милош. Бывший «ребенок» Хартманна. Один из немногих, кому удалось вырваться. Он приехал в Париж в восьмидесятых.