— Я специалист по сектам, — ответил тот, по-прежнему держа сигарету за окном. — Не по генно-модифицированным продуктам.

— Ты понял, о чем я.

Сделав еще несколько затяжек, Даламбро вытащил из кармана металлическую коробочку и затушил в ней сигарету. Закрыв коробочку, он сунул ее в карман и достал из-за занавески освежитель воздуха. Разбрызгал его в гостиной и закрыл окно. По-видимому, мадам Даламбро толерантностью не отличалась.

— Парни, — сказал он, хлопнув в ладони, — как говорится, не буду вас задерживать. Через пару часов проснутся детишки, и мне все утро придется собирать для них непонятные игрушки. Так что неплохо бы и поспать…

Русский настаивал:

— Ты посмотришь еще разок?

— Там видно будет…

— Сегодня?

— Я мог бы покопаться в других европейских странах. В Интерполе есть отделение, которое занимается сектантскими течениями. Загляну в их программу. Но звонить никому не буду. Не сегодня.

Даламбро подталкивал их к двери. Волокин не двигался. Он словно прирос к полу. В его настойчивости было что-то патетическое.

— Тебе не доводилось слышать о кровавых сектах, проповедующих убийство?

— Только не во Франции. У нас сатанисты в такие игры не играют. Да и в других странах тоже. Если только вспомнить Чарльза Менсона в США. Или человеческие жертвоприношения в Мексике. Либо Южную Африку, где до сих пор верят в колдовство. Но это далековато от нас, верно?

Даламбро открыл дверь и недвусмысленным жестом попытался их выпроводить.

Через несколько секунд они были на улице.

Через несколько секунд они были нигде.

— По-твоему, оно того стоит?

— Не уверен. Но я хочу убедиться.

Волокин настоял, чтобы самому сесть за руль.

Они ехали по автомагистрали А86 в сторону порта Женвилье. Русский вел машину, вцепившись в руль, словно пытался его смять. Как только они вышли от Даламбро, он сказал:

— Пока Даламбро сидел за компом, я кое-что вспомнил. Милош говорил, что Хартманн считал современную цивилизацию источником заразы и запрещал ученикам касаться некоторых материалов.

— Тебе это что-то напомнило?

— Вчера утром я опрашивал Режиса Мазуайе. Помните, бывший певчий, ставший автомехаником? В шесть утра он уже вкалывал. И вот что странно: с железом он работал голыми руками, а когда приготовил кофе, надел фетровые перчатки. Мне он объяснил, что у него аллергия на пластмассу. Много вы знаете людей с аллергией на пластмассу?

— Никого.

— О том и речь. Но есть и другое объяснение. А что, если он провел какое-то время в Колонии, здесь, во Франции? И у него сохранились старые привычки?

— С чего бы ему оказаться в секте?

— Чтобы петь. В двенадцать лет у Режиса Мазуайе был потрясающий голос. Вы его слышали. А вдруг Людоед тогда заприметил мальчишку?…

— Думаешь, Мазуайе тебе бы не признался?

— Он только подкинул мне след. Мне кажется, он боится. Поэтому он дал мне зацепку, рассказав об El Ogro, и упомянул, что проходил стажировки по пению. Я уверен, что одна из них была в Колонии Хартманна. И только ранняя ломка спасла Мазуайе от опасности.

— Какой?

— Не знаю. Но может, он сам нам расскажет. А потом поедем спать.

Волокин выехал из порта Женвилье. Больше они не разговаривали. Словно заключили пакт о молчании. Касдан втайне был благодарен Волокину за то, что ему пришла в голову эта мысль. Ими овладел синдром акулы: если они остановятся, то сдохнут…

Преодолев лабиринт развязок и ответвлений, они пересекли промышленную зону. В темноте виднелись контуры складов и парковок. Касдан представил себе большие листы бумаги, исчерканные угольным карандашом. Эскизы. Черновики. Наброски. Промышленные пригороды всегда такие: только линии и формы, серые и незавершенные, будто разбросанные по земле.

Волокин притормозил на улице перед просторной площадкой, образованной стоящими подковой высотками. Замелькали темные витрины, затем гаражные боксы.

Русский припарковался на стоянке напротив. Заглушил мотор. Потянул ручной тормоз. На вкус Касдана, чересчур резко.

— Добро пожаловать в поселок Кальдер. Мазуайе устроил гараж в нескольких боксах. Уверен, что в это время мы его там застанем. Он работает с раннего утра. И спит у себя в гараже.

Они вышли в темноту. Изо рта вырывались клубы пара.