Волокин понял, что это было переложение оперы Вагнера для детских голосов. Его действительно исполнял хор «Асунсьон» где-то в соседней комнате. Хотя, возможно, музыка звучала в записи.

Совсем рядом. Внезапно ему вспомнился рассказ Петера Хансена, которому под звуки детского хора удалили уши.

Словно подтверждая его худшие опасения, немец прошептал ему прямо в ухо:

— Мой отец был великим исследователем. Он много лет работал в Бухенвальде и Заксенхаузене. Его интересовала выживаемость. Глубинные силы человека, позволяющие ему цепляться за жизнь. Один за другим он удалял органы подопытных и замерял время. Удивительно, как долго сохраняют сознание и продолжают кричать полностью выпотрошенные люди…

По лицу Волокина струился пот. В комнате послышался другой голос, приглушенный хирургической маской:

— Ты собираешься играть?

— Сейчас иду.

Безумец скальпелем указал на круглый столик:

— А ты знаешь, что ты ставка в нашей игре? Верно, догадываешься?

Хриплый старческий голос смешивался с детским хором. Невесомые голоса. Голоса ангелов. Голоса демонов.

— Мне пора. А не то мои товарищи начнут мухлевать. Знаю я их. Но меня голыми руками не возьмешь…

Он исчез. На мгновение Волокину стало легче. Затем в мозгу замелькали сцены из рассказа Хансена. Как у шведа забавы ради удаляли органы и заставляли его угадывать, что именно удалили. Поступят ли так же с ним? Или станут вырывать органы по одному, чтобы узнать, как долго он продержится?

— Мы играем в покер, — сказал старик. — В «техасский холдем». Ничего необычного. Кроме ставок…

Волокину послышался сдавленный смех.

— Знаешь, что это за ставки? Твои органы, мой мальчик. Мы уже сыграли на твою печень, глаза, гениталии. Ты — наша ставка. Хотя, признаться, ты сегодня в любом случае будешь в проигрыше. А мы получим удовольствие, извлекая свой выигрыш из твоего тела.

Волокин отказывался это слушать. Зловещие комментарии психа. Воздушные голоса дьяволят. Они сделали мне перидуральную анестезию или другой подобный укол. Я ничего не почувствую. Мне не будет больно… Но это слишком слабое утешение. Его тошнило от одной мысли, что его выпотрошат, как кролика. Яйца бросят в кювету из нержавейки. Глаза положат в банку. Он ничего не почувствует, только будет слышать эти сраные голоса, поющие Вагнера. Хотелось кричать, но от страха у него отнялся язык.

— Понял.

— Ложимся.

Послышался стук карт. Потом все стихло. По крайней мере, за игровым столом. Потому что голоса продолжали петь:

И тут Волокина озарило. Он пел эту оду. Пел все два года инициации. Его пронзил страх, когда он вспомнил перевод:

Ему тоже будет дарована благодать?

И однажды он вкусит покой блаженных?

Он никак не мог собраться с мыслями. Голое тело обливалось потом. Казалось, с него стекают струи, ручьи, реки пота. Как будто он растворяется в собственном страхе. Тонет в кошмарном сне. Сейчас он проснется. Или появится Касдан. Или…

Снова заскрипели стулья.

— Ханс, тебе сегодня везет…

— Наш друг принес мне удачу. Он услышал шаги.

Над ним склонилось изборожденное морщинами лицо под хирургической шапочкой.

— Мои товарищи сегодня в проигрыше. У меня много работы.

И он задернул занавеску вокруг хирургического стола.

Когда поле зрения ограничилось белым полотном, Волокин закричал.

На этот раз горло не перехватило.

— Я сейчас, — сказал Касдан.

Он вернулся к седану, припаркованному на вымощенной булыжником улочке. Открыл багажник. Вытащил мешок со своим арсеналом. На месте он успеет собрать и проверить оружие. У него дрожали руки. Кружилась голова. Усталость. Голод.

А еще возбуждение. Эта операция напомнила ему о временах, когда он служил в антитеррористических подразделениях.

Касдан подошел к внедорожнику Роша. Он задумался, какую же операцию по внедрению можно осуществить на подобной машине. На чудище, которое слышно за километр. И где хиппари находят бабло на такое снаряжение? Но вопросов задавать не стал. Сегодня он их гость. Дипломатический свидетель, которого терпят из милости.

Светало. С трудом. С болью. Словно природа мучилась похмельем. Первые лучи солнца напоминали ломоту в костях, головную боль, скованные движения.

У машины Роша затягивался сигаретой, сунув руки в карманы пуховика. Он походил на морского волка.

— Вам нужна маленькая операция «Энтеббе», [40] — произнес он.

— Точно.

— Вот увидите, у нас это получится лучше, чем у жидов!

Касдана передернуло. Он почуял душок антисемитизма, словно принесенный резким порывом ветра. Роша улыбнулся. И обаяние его улыбки все стерло.

— Я шучу, — сказал он, выбросив окурок. — Мы здесь живем как дикари. Трудно бороться с предрассудками. Да и деремся мы от этого ничуть не хуже. Садитесь.