В голове Касдана снова вспыхнуло озарение. Вильгельм Гетц, выбрав к Рождеству хоралы, первые буквы которых составляли слово «Арро», указывал вовсе не на ближайший к Колонии населенный пункт. Он стремился раскрыть тайну секты. Ее король жил в Арро. Бруно Хартманн, мозг общины, скрывался не за оградами с острыми лезвиями, а снаружи…

— Где Волокин?

— Скоро узнаешь.

— Что вы с ним делаете?

— Успокойся. Твой приезд изменил мои планы. Я решил использовать вас для полезной операции. Охоты на человека. Чтобы поднатаскать детей. Это необходимая ступень агогэ.

— А правила?

— Десять минут форы тебе и мальчишке.

— И что мы выигрываем?

— Несколько минут жизни. Больше мне нечего вам предложить.

Касдан глубоко вдохнул ледяной воздух. Умереть в этой степи, как загнанная дичь, — не такая уж позорная смерть. Все лучше, чем сдохнуть от рака в парижской больнице. Или во сне от разрыва аневризмы.

— Где сейчас Волокин?

— В степи. Если повезет, вы встретитесь и сможете объединить усилия.

Касдан улыбнулся. Да. Совсем неплохой конец. Сражаться и умереть бок о бок с Волокиным, как спартанцы.

Волокин не понимал, каким чудом он ускользнул.

Почему он цел и невредим.

И почему теперь он бежит по степи в форме колонистов — гимнастерке и штанах из черного полотна и сапогах немецкого производства.

Он бросился бежать, когда его выбросили из внедорожника, как кидают приманку перед охотой.

Бежал, не задавая себе вопросов.

Бежал, озираясь вокруг и прикидывая свои шансы на спасение.

Возделанных полей не видно. Только бесконечная равнина. Лунный пейзаж, весь в кратерах и болотах. Серо-зеленый, зелено-серый, в котором кое-где торчали голые ели, чьи иглы не выдержали порывов ветра. Вдали виднелась линия горизонта.

Ровная и жесткая, она наводила на мысль о двух трущихся друг о друга кремнях — небе и земле, которые вот-вот высекут искру.

Он продолжал свой бег. В ушах свистел ветер. Над головой у него кружили грифы. Под ногами потрескивала замерзшая трава. Словно он ступал по тонкому льду озера, хрустящему, как корочка карамельного крема. Этот слой грозил провалиться в любую минуту, и тогда его поглотят темные воды. Но пока лед держался. Как и он сам. Несмотря на раненую ногу. Несмотря на последствия анестезии. Несмотря на усталость и спазмы.

Он бежал. Бросался от скалы к скале. Перебирался через рытвины. Спотыкался о колдобины. Он цеплялся за свой собственный ритм. Собственные ощущения. Ровное дыхание. Ровный шаг. Даже боль в ноге казалась ему ровной. Привычной. Теплой.

Понемногу к нему возвращалась надежда. И тут он подсознательно почувствовал чье-то присутствие. Сбился с шага. Подвернул лодыжку. Укрылся за каменной плитой. Оглянулся назад.

Они были там.

В пятистах метрах слева от него. Плечом к плечу, шеренгой длиной в сто метров. Белые воротники, черные куртки, черные бейсболки. Воло различал их бледные, замкнутые, прекрасные лица. Самым старшим из них не было и двенадцати. У каждого в руках палочка из Acacia seyal. Из дерева тернового венца. Единственный дозволенный способ «касаться мира»…

Они выступали, будто армия на марше, рассекая палочками траву. Невозмутимая армия, выслеживающая, вынюхивающая врага. А еще они были похожи на маленьких колдунов, ищущих воду с помощью своих палочек. Это дети. Они чисты, как совершеннейшие алмазы. Ни пятнышка. Ни изъяна. Ни порока. Но это чистота Зла.

С бешено бьющимся сердцем, обливаясь потом, Воло посмотрел вперед. Там, насколько хватало глаз, простиралась степь. В конце концов он доберется до какой-нибудь деревни. Или до асфальтированной дороги. Но у него не было никакого ориентира. В машине ему завязали глаза. Остатки анестезии в крови, паника, которую он испытал на операционном столе и потом, когда его вышвырнули из внедорожника, мешали ему собраться с мыслями. Он, словно животное, мог только бежать. Нестись, как затравленный олень.

Короткими перебежками Воло продвигался вперед. Он уже не замечал неровностей почвы. Ни острой боли в ноге. Ни порывов холодного ветра. Чувствовал лишь собственный ритм, собственное тепло, образовавшее вокруг него кокон, защищавший его от времени и пространства. У него хватит сил. И ума. Он может спастись. Лучший друг человека — он сам.

Вдруг справа он заметил еще одну группу. Такой же отряд: белые лица, черная одежда. И палочки, свистевшие в воздухе. Неотвратимый марш.

От страха и неожиданности у него закололо в боку. Он оступился. Ударился лицом о склон и уткнулся в мох, который здесь сменил низкую траву. Сдерживая стон, поднялся и уперся в горизонт полными слез глазами. Ему стало еще страшнее. Впереди, в нескольких сотнях метров, степь обрывалась. Скалистый обрыв лишал его всякой надежды.

Продолжение очевидно. Две группы детей соединятся и, неумолимо продвигаясь, прижмут его к обрыву. Волокин прикинул другой вариант. Они наверняка безоружны. И это всего лишь дети. Хватит трех оплеух, чтобы прорвать оцепление и броситься в обратную сторону. Все просто. Но дети свяжутся со взрослыми охотниками, расскажут о его местонахождении, и все будет кончено. Больше ему не выдержать. Его терзает раненая нога. Грудь разрывается от нехватки воздуха. Голову словно стянул раскаленный обруч.