Нам некогда смотреть в небо. Данилин у нас за вожака. Он первым карабкается по стенке воронки, сжимая в одной руке автомат, в другой — противотанковую гранату. Я ползу рядом с ним, натыкаясь на ледяные руки мертвецов. Эти руки со скрюченными пальцами упруги, как живые. Иногда одежда цепляется за них и они шевелятся, как будто грозят нам. Даже в темноте я различаю глаза убитых. Они у всех одни и те же — оловянные, с фосфорическим отливом.

Через полсотни шагов мы слышим затаенный говорок. Прислушиваемся. Слова непонятны и доносятся откуда-то из-под земли. Данилин указывает рукой в мою сторону. Это значит: я должен обследовать местность в радиусе нескольких метров. Я ползу на говорок и сразу же натыкаюсь на люк канализационного колодца. Но заглянуть у меня не хватает мужества.

— Яволь, яволь, — вылетает оттуда.

Я делаю Данилину знак. Он подползает ко мне.

Кто-то внутри зевает, потом кашляет.

— Давайте, — в самое ухо старшего сержанта говорю я. Для убедительности прибавляю: — Фрицы, слышал сам.

Данилин толкает меня в плечо, чтобы я отполз. Потом он копается с гранатой и опускает ее в дыру. Еще не успевает взорваться граната, а истошные крики уже заполняют пустоту колодца. Нас встряхивает, и белый столб дыма повисает над круглой дырой.

Мы опять залезаем в воронку и выжидаем. Со второго этажа нашего дома вылетает ракета, потом несколько коротких автоматных очередей для острастки.

Зубы отбивают чечетку. Это от холода и от напряжения — все вместе.

Мы ползем по направлению к берегу. Но, кроме трупов, никого не встречаем. Тогда решаемся идти в рост, разумеется — пригибаясь.

Как-то совсем неожиданно перед нами вырастает столбик, вроде водоразборной колонки. Данилин и я подходим к нему вплотную. В самую последнюю секунду столбик оживает — и мы видим человека, по пояс высунувшегося из такого же колодца, в какой только что опустили гранату. Он, видимо, спал. Наши автоматы упираются ему в грудь. Часовой поднимает голову, и резкая очередь, выпущенная им в упор, прорезает тишину ночи. Данилин качается и стонет. Смураго подхватывает раненого. Я выпускаю ответную очередь — и часовой виснет на краю колодца.

— Обратно! — приказывает Данилин, прижимая к себе раненую руку.

Оказалось, что мы отошли на порядочное расстояние от дома. Данилин с каждым шагом теряет силы. Вскоре он уже не может идти самостоятельно. Тогда Смураго взваливает его себе на плечи. Я иду рядом, держа автомат наготове.

Перед входом в дом мы останавливаемся в той же воронке, напротив окна.

— Кто? — шепотом окликает нас Подюков.

— Серега!

Мы втаскиваем раненого в помещение.

Данилин так ослаб, что не может говорить. Укладываем его в комнатушку, где, свернувшись, спит раненый Савчук.

Данилин забывается в бредовом сне. О какой-нибудь помощи нечего и думать. Во-первых, у нас нет бинтов; во-вторых, нет света. Мы не трогаем даже зажигалок.

Нас никто ни о чем не спрашивает, но Смураго в нескольких словах рассказывает младшему лейтенанту о результатах разведки.

— А берег, берег чей? — с нетерпением спрашивает Бондаренко.

— Мы не могли добраться до него.

Младший лейтенант больше не задает вопросов.

Я и Смураго идем по своим местам, младший лейтенант остается возле Данилина.

Сережка молча нащупывает мою руку и долго держит ее в своей.

У меня подкашиваются ноги, слипаются веки.

— Серега, я одну минуту… только одну-единственную, — шепчу я и тут же забываюсь в тяжелом сне.

Подюков дергает меня за руку, но я не могу разлепить век, хотя сознание уже проснулось.

— Вы все будете умирайт, если не сдавайс…

Я окончательно прихожу в себя и прислушиваюсь.

— Даем вам думайт три с половиной час, потом вам капут.

Голос умолкает, но эхо перекатывается по коридорам, по комнатам, этажам. Нам становится жутко. Ведь никому ни разу не приходилось слышать речь живого немца, обращенную непосредственно к нам.

— Если вы будете сдавайс, никому мы не сделай плёхо. У нас есть хлеб, колбас, шнапс и русский женщина… Слово немецкий офицер… Мы будем ждайт три час тридцать минут, потом стреляйт, очшень стреляйт! Ауфвидерзеен!

Это уж не сон. Нам предлагают сдаваться.

— Ты слышал?

— Слышал, — неохотно отзывается Сережка.

— Хотят купить колбасой.

— А ну его к чертовой матери!

Значит, немцы не знают ни о нашей численности, ни о боезапасах. Иначе не предлагали бы эту сделку.

— А зачем они полушку к трем часам прибавили? — спрашивает Подюков.

— Чтобы принять нас, когда рассветет, наверно, — предполагаю я.

Раненый боец, сидящий на корточках в углу, вдруг вскакивает и с диким криком шарахается к баррикаде.

— Р-ратуйте, товарищи, р-ратуйте!

Он взвизгивает тонко и страшно, мечась из угла в угол, спотыкаясь и падая.

— Ратуйте, ратуйте!

И опять холодок страха пробегает по спине. Мне кажется, что волосы под пилоткой встают дыбом. Сумасшедший бросается к баррикаде и разбрасывает мебель.