В искрящихся брызгах рассыпалась ракета, еще больше сгустив черноту ночи.

Нас охватил какой-то чугунный столбняк. Даже тишина, казалось, застыла навечно. Ни выстрелов, ни шорохов, ни скрипов, точно мы провалились в холодную бездонную пропасть.

Но вот где-то забренчали провода, стрекотнул пулемет, грохнула пушка… Кто-то шумно задышал, и мы как будто ожили.

Спустя несколько минут выбираемся через окно, которое охраняли Шубин и Доронин. Оно сбоку, за выступом стены, и перед ним нет воронок, которые могли бы только помешать.

Я свешиваю ногу и наступаю на труп. За мной вылезает Сережка, и мы все трое, включая Смураго, выбравшегося первым, принимаем Данилина. Последним выходит Бондаренко.

Не успеваем мы отползти на десяток метров, как за нами раздается мощный взрыв, в окна и двери летит дробленый кирпич.

— Потолок взорвали, сволочи! — шепчет Смураго.

Мы не знаем, что ждет нас впереди, но каждый из нас благословляет судьбу. Минута промедления — и все мы были бы погребены под рухнувшим потолком.

К нашему счастью, ракеты не взлетают больше. Зачем? Ведь русские придавлены, уничтожены, как мыши. С ними покончено.

Миновав дом в виде буквы «Г», мы поднимаемся в полный рост. Данилин приходит в себя и начинает стонать.

— Братцы, бросьте. Я не могу… бросьте… бро…

Промозглый ветер швыряет нам в лицо мокрую и мелкую снежную крупу. На свежем воздухе глаза еще больше слезятся. Мы спотыкаемся, снова бредем в ночи, навстречу зябкой белесой пороше.

Данилина подхватывают Ситников и Подюков. Втроем им легче. Иногда мы со Смураго останавливаем всю группу и идем вперед на разведку. Вот взорванный Данилиным колодец с солдатами, а вот и труба, у которой ранило старшего сержанта. Полнемца все еще лежит на краю люка. По-видимому, замену ему не нашли. Отсюда близок овраг, где наверняка есть наши. Впрочем, мы не раздумываем. Нам больше некуда идти, кроме как сюда, и мы идем.

Слева от нас остаются развалины трансформаторной будки.

Смураго уже спустился в овраг, когда следом за нами разорвалось несколько гранат. Кто-то охнул и упал. Описав дугу, над нами повисла ракета. Нас точно смело на дно оврага. А навстречу уже неслось строгое «Кто идет?» Мы забыли обо всем на свете и хором завопили: «Свои-и, свои, свои!»

Когда немного приходим в себя, не досчитываемся Доронина. В самую последнюю минуту он зацепился обмоткой за колючую проволоку и отстал.

— Откуда вы явились? — спрашивает часовой.

— С того света, парень, — отвечает Смураго.

— Похоже, — соглашается боец.

Данилин теряет сознание и бредит: «Браток, не надо, брось, я сам… сколько их… не одолеешь… я сейчас…»

Бондаренко подзывает меня и тихо говорит:

— Нехорошо как-то оставлять товарища. Проверить бы надо…

Я беру Сережку, и мы ползем обратно.

— Куда вы? — торопливо спрашивает часовой.

— В преисподнюю, — серьезным тоном отшучивается Подюков.

Смерть достала Доронина, когда он нагнулся, чтобы освободить обмотку от цепких коготков проволоки. Он лежал на боку, стискивая в руке пистолет.

Я разжимаю пальцы убитого и беру оружие себе. Рука его еще теплая. Я отпускаю руку, она падает на снег. Сережка закрывает лицо Доронина пилоткой.

Наше появление взбудораживает всех, кто находится на КП батальона. Комиссар стоит у стола, Он присматривается к нам, потом делает несколько шагов навстречу и обнимает Бондаренко.

— Друзья! — говорит он. И мы чувствуем в этом слове что-то очень родное, близкое, теплое. Он по очереди обнимает всех.

— Вот удивили, — в его лапы попадает Смураго. — Молодцы, — комиссар хлопает меня по спине. — Ну, не герои ли? — Сережкина голова исчезает на его широкой груди в складках распахнутой шинели.

Шубин, Петрищев и Ситников вносят Данилина. Комиссар долго рассматривает почерневшее лицо раненого, убирает с его глаз клок волос и задумчиво говорит:

— Друзья, друзья… Запомните это!

Землянка переполнена ранеными. Мы с Сережкой замечаем знакомую улыбающуюся физиономию нашего друга Семушкина, который лежит у дверей на нижних нарах и протягивает к нам руки. Протискиваемся к нему. Дядя Никита приподнимается, хватает нас обоих за шеи.

— Робятки мои… живы, сыночки…

Данилина и Савчука осматривает фельдшер. Бондаренко и Смураго идут за комиссаром в дальний угол и садятся за покрытый бумагами и картами стол.

— Да как же вы это… как же… живы… вот и хорошо… вернулись… Митрий, Серега, — повторяет дядя Никита.

Мы садимся на краешек нар и… мгновенно засыпаем. Для нас больше ничего не существует.

У меня нет сил подняться. А Сережка вообще не пытается это сделать. Но ласковые уговоры Семушкина все же заставляют нас раздвинуть опухшие от короткого сна веки.

Бондаренко стоит возле комиссара и смотрит на часы.

— Надо, товарищ младший лейтенант, — говорит комиссар. — Наш левый фланг совершенно оголен.