Я в душе проклинаю Германию, Гитлера, фашистов и войну. Нам с Сережкой слишком много досталось, гораздо больше, чем положено человеку в жизни. Мы стали не по летам серьезными и злыми, не по летам научились понимать то, что в мирное время нормальный человек усваивает только к тридцати-тридцати пяти годам. Мы познали себя, познали своих товарищей, мы познали человека и его настоящую природу. Где, как не в бою, человек проявляет всего себя, все тайники своей души, своего нутра? Война, как рентгеновский аппарат, просвечивает человека, выявляет его скрытые язвы, наросты, опухоли.

Я подхожу к Смураго. Он торопливо отворачивается и, как мне кажется, смахивает слезу. Мне нечего сказать этому убитому горем человеку. Я просто не знаю, что сказать. Он первым нарушает молчание.

— Ну что тебе, Митрий?

У меня не находится подходящих слов для ответа.

— Давайте вместе будем стоять, — наконец предлагаю я.

Смураго поворачивается в мою сторону и берет меня за рукав шинели.

— Эх, Митрий! — вздыхает он. — Пожалуй, давай. Одному несподручно, ты прав.

Он молчит, потом продолжает:

— А скажи: ты ничего не заметил?

Я догадываюсь, что он спрашивает о себе.

— Нет, а что?

— Да так, ничего… Показалось: ходят… — хитрит он.

У меня появляется желание говорить. Чем черт не шутит — может, это в последний раз.

— Как вы думаете, о нас вспомнят когда-нибудь?

— Чудной ты. Конечно, вспомнят. Всякая история оставляет след.

— И напишут, может?

— Напишут или нет, я того не знаю. И не к чему знать. Мы ведь не для того воюем, Митрий, чтобы о нас писали. — Он помолчал. — Вот скорей бы землю нашу очистить от этой гадины… А там уж… — Смураго вздохнул полной грудью и добавил слабым просящим голосом: — Покурить бы.

Я машинально роюсь в карманах шинели, но, кроме пыли и катышков ворса, ничего не нахожу.

Желание разговаривать пропадает так же быстро, как появилось. Брякнуться бы на пол и спать, спать, спать. Этого-то мы и боимся сегодня. Сон — наш враг. Он силен, даже сильнее фрица. Я кусаю себе язык, правым каблуком с силой надавливаю на левый носок; но все равно глаза слипаются, видения цветными пузырями плавают в утомленном до предела мозгу. Даже вши и те не могут отогнать свинцовую тяжесть сна.

Как утопающий, хватаюсь за ремень Смураго, чтобы ненароком не упасть. Выстрелы, крики, брань — все доносится издалека, мягко и зыбко, точно через толстый слой ваты.

Меня что-то сильно встряхивает — и я открываю глаза.

— Не спи! — тормошит меня Смураго. — Видишь, опять лезут.

У центральной баррикады валятся ящики, стулья, кирпичи. Ситников и Бондаренко стоят у входа, готовые встретить врага. Я прихожу к ним на помощь и встаю за выступом стены рядом с Ситниковым. Немцы, разобрав верхнюю часть завала, пытаются пролезть к нам.

— Русс, сдавайс! — горланят они.

Мы молчим, как будто нас уже нет. Враги смелеют и карабкаются через завал. Мрак настолько плотен, что их фигуры почти неразличимы.

— Русс! Мы вам не есть делайт плёхо, если ви не стреляйт.

Ситников не выдерживает:

— А мы, господин фашист, все равно будем вас уничтожать! — и с силой бьет фрица прикладом винтовки по каске.

Бондаренко стреляет из пистолета. Оглушенный Ситниковым немец скатывается к нам. Другой, по-видимому только легко раненный, выпускает очередь из автомата.

— Русс, — истошно воет он, — сорок минут — и вам капут, доннер веттер!

Бондаренко на всякий случай добивает оглушенного, израсходовав последний патрон.

Мы больше не можем ждать. Все, что мы имеем на восемь человек, — это пистолет Доронина с неполной обоймой да физическую силу одного-двух здоровых людей. Еще один маленький нажим — и мы не выдержим.

Решаем: выходить всем сразу, прихватив раненых. Младший лейтенант распределяет обязанности. Смураго, я и Подюков идем впереди. Доронин и Шубин несут Данилина. Петрищев помогает Савчуку. Но что делать с помешанным, мы не знаем. А вдруг он не захочет идти или закричит при выходе? Тогда все пропадет и нам не прорваться. Может быть, оставить?

Пока мы решали этот вопрос, рваные языки пламени лизнули сперва центральную баррикаду, затем боковую. Пожар грозил разгореться в несколько минут. Больной, заметив огонь, жалобно заскулил. Потом обхватил голову руками и выбежал через заваленный трупами выход на улицу. Его не успели задержать. Над ним повисла ракета, вырвав из мрака круглый участок земли. На миг мы увидели искаженное диким ужасом лицо. Боец стоял на краю воронки, той самой огромной воронки, края и дно которой были усеяны десятками трупов. Потом он опустился на колени и стал тормошить мертвеца, точно хотел разбудить его. Руки прикасались к лицу убитого, гладили его по волосам. Автоматный стрекот вспорол тишину. Больной взвизгнул, выпрямился во весь рост, и нам показалось, что он улыбнулся, улыбнулся так, как это сделал бы вполне здоровый человек, и, повернувшись на месте, грохнулся в воронку.