– Единственная болезнь, какой я страдаю, это веснушки. Дьявольская штука! Наверно, в детстве любил смотреть на солнце через сетку от москитов.

А Энни нравились его веснушки. Ей все в нем нравилось, даже манера говорить – небольшая техасская гнусавость, которую он намеренно преувеличивал, когда желал подурачиться; и все его деревенские выражения, которые живо напоминали ей Мусю и Долли тоже. Несмотря на открытость, в нем было что-то таинственное.

Когда она спросила, откуда он родом, он ответил:

– Можно сказать, отовсюду.

Со временем она узнала, что он вырос в Техасе, где его мать поселилась со вторым мужем, когда умер его отец. Эммет был тогда совсем ребенком. Но, уйдя из дому, он действительно побывал везде. Работал на скотоводческом ранчо в Эль-Пасо и на судоверфи; был буровиком в Оклахоме и коком на торговом корабле; ловил креветок в Луизиане. Его послушать, подумаешь, что он прожил на свете не менее пятидесяти лет, но уж никак не двадцать девять. Она предположила, что ранение он получил во Вьетнаме, но он в ответ только рассмеялся и сказал:

– Знаешь, говорят, аллигаторы не кусаются, а только крокодилы. Так вот, не верь этому.

Шутит он или говорит серьезно, понять она никогда не могла. С самого первого дня в Париже она работала с ним бок о бок в течение двух недель. За это время он успел ей рассказать о себе тысячи историй. И все же она чувствовала, что самое главное он утаивает. Если Джо похож на спокойную глубокую реку со случайными водоворотами, то Эммета можно сравнить с трехъярусным цирком: пока смотришь, что творится на одной арене, пропустишь, что там на двух других. Он рассказал ей все из жизни омаров: как делать ловушки, класть приманки, связывать лапы – но так и не объяснил, чем смог угодить Помпо и остаться его учеником, в то время как дюжины других претендентов – некоторые даже с дипломами из кулинарного института и опытом работы в ресторанах с тремя звездочками – оказались не у дел.

Они уселись на два расшатанных складных стула возле узкого деревянного стола, который, казалось, сохранился со времен штурма Бастилии. У стен стояли современные раздвижные шкафы, полки которых были заполнены четырехкилограммовыми шоколадными плитками – шоколад экстра-горький, темный молочный, какао пате, белый.

Рядом возвышались чугунные формы, мешки с орехами, ваниль, кофе, бутыли с ликерами, апельсиново-цветочная вода, каштаны в сиропе.

Эммет водрузил покалеченную ногу на соседний стул и слегка поморщился. Ясно, что ему больно, хотя он никогда не признавался в этом.

– У тебя такой вид, словно ты прошла целый километр по плохой дороге, – сказал он. – Сбрось ты с себя лишний груз, Кобб! Поверь мне, старик Помпо не такая важная персона, какую из себя строит. Так же, как и все, пьет на ночь горячее молоко и спит с зажженным ночником. Обычный безобидный старикан.

– По-моему, он больше похож на отставного охранника концлагеря.

Эммет хохотнул:

– Говорю тебе, дело не в Помпо. Все дело в тебе самой. Мне кажется, тот, кто тебя гложет, раза в два выше этой старой обезьяны и в десять раз красивее. У тебя есть дружок в Нью-Йорке, угадал?

– Ты всегда такой любопытный?

– Боюсь, что да, – заухмылялся он.

– Тогда не обижайся, если я буду такой же любопытной с тобой.

– Валяй.

– Ты мне так и не рассказал, с чего ты вздумал заняться шоколадом?

Он пожал плечами:

– Надоело таскать сети с креветками.

– Ну вот, ты опять, – вздохнула она. – Нарочно ничего мне не рассказываешь.

Эммет поднял бровь:

– Это я-то? Черт, по-моему, я только и делаю, что болтаю о самом себе!

– Я имею в виду не это. – Она улыбнулась и сделала глоток кофе. Он оказался восхитительным, несравнимо вкуснее, чем дома. – Ты, вот именно, болтаешь, а о себе почти ничего не говоришь.

– Ну хорошо. Начнем сначала. Я родился в Северной Каролине, в Форт-Брэге. Солдатское отродье. После войны меня увезли в Осаку, я был еще в пеленках.

– Правда?

– Как помнится, последним американским офицером, имевшим честь погибнуть от рук япошек, был полковник Камерон. Убит ударом кинжала в драке в чайном домике, вернее сказать, в борделе.

– Твой отец? Мне очень жаль…

– Ладно, не жалей. Моей матери, благослови ее Господь, за многие годы удалось состряпать из злосчастного пропойцы великую личность. Вернись он теперь, покрасила бы его светящейся краской и поставила бы в буфет за стекло. Если послушать Райделл, он умер как герой, защищая правду, справедливость и американский образ жизни.

– Райделл?

– Она родилась в Атланте. Ее назвали так в честь пра-прадедушки, большого героя Конфедерации.

– Ты все еще не рассказал мне, как очутился здесь.

– А, это… – Он пожал плечами. – Я работал помощником шеф-кондитера в Командорском Дворце… Знаешь, где это?

– В Новом Орлеане? Это знаменитый ресторан, да? – Она вспомнила как Джо упоминал его.

– Можно сказать, знаменитый. А потом оказалось, что Прудом и Баптист старые друзья. Несколько месяцев назад Баптист прилетал к нам на встречу Американской Кулинарной Федерации. И старый Пол замолвил за меня словечко. И вскоре после этого – бум! – я уже пою «Марсельезу» и жую французский круассан.