Шрифт:
– Мерзавец! Сама б его убила!
– Нелли-Нелли, никогда ты не станешь взрослою до конца. Забудь, изменник довольно наказан и без нас. Итак, был я судим и осужден. Теперь путь мой лег из столицы в Сибирь, где надлежало мне быть заточенным в глухой острог. Поверь, теперь изо всех сил тщился я совершить побег дорогою, но куда! В Петербург ехал я подозреваемым, обедал и спал на постоялых дворах. Из Петербурга же меня влекли в оковах, четверо стражей были при мне непрестанно. Одна надежда тлела в моем сердце: быть может самое место заточения поможет исполнить мои чаянья! Известно, что тюремщик не столь бдителен, как дорожные сопровождающие. Судьба влекла меня все глубже в Сибирь, все дальше от тебя.
Дыханье стеснилось от душевной боли. Словно вживе ощутила Нелли неистовое отчаянье Филиппа, словно услышала рой полубезумных мыслей, метущихся в его мозгу.
– Нелли, Нелли! Я рядом, любовь моя, дыши покойно!
– Филипп быстрым движеньем ослабил ей шнуровку платья.
– Спокойно, любовь моя, нутко выдохни не спеша… А теперь потихонечку вдыхай, вот так вот, ну и умница!
– Откуда ты знаешь… Что я там… захворала?..
– через силу спросила она чуть спустя.
– Прасковья боялась сей болезни, еще когда родители твои умерли, - вздохнул муж.
– Немало мы с нею говорили в те дни об этом. А уж сколь внимательно за тобою следили! Следили и радовались - плохих признаков не являлось. Теперь я узнаю то, чего мы опасались тогда. Бог милостив, Нелли, сия, как Параша сказала бы, Иродиада, может спать годами, ей нужны лишь тишина да покой. Уж слишком было б несправедливо, если б нам теперь не досталось немножко покойной жизни.
– Да уж беспокойств наших иному на дюжину жизней хватило бы. Но как же наконец сделался ты свободен?
– А помнишь ли ты, любовь моя, как устроили мы себе отдохновение в столице?
– Ни с того ни с сего спросил Филипп, верно желаючи ее повеселить.
Нелли подавилась смехом. В те давни дни вышел и впрямь забавный казус. Было то в начале лета 1788 года. Женаты они были немногим менее года, и год сей, пожалуй, выдался самым безоблачным из всей череды. Однако ж он ощутимо завершался. Письма от господина де Роскофа и от мадам де Роскоф еще доходили. Письма матери Филиппа только радовали, ибо содержали множество вопросов об устройстве нового дома, убранстве покоев, дружестве с соседями. (О молодой невестке мадам де Роскоф вопросов уж давно не задавала, Нелли подозревала, что на них уж сто лет как отвечено…) Однако ж эпистолы отца Филиппа уже тревожили. «Вот же он пишет, что Государь Людовик собирает Генеральные Штаты!
– пыталась успокоить мужа Нелли.
– Единый земельный налог - дело благое, разве же народ не поддержит его? Авось и долг закроется».
– «Ах, Нелли, Нелли, - Филипп вздыхал, вертя письмо в руках.
– Отец не все пишет, но я словно бы вижу мысли его сквозь эту бумагу. Страна ослабла теперь. Сие благоприятное время для смутьянов. Нето им надобно, чтоб долг загасить побыстрей, а то, чтоб разжечь беспорядки».
Дабы отвлечься от сих тревог, быть может и напрасных, молодые супруги и порешили посетить северную столицу. Для только входящего в моду свадебного путешествия было, конечно, поздновато, но что поделать, коли в оное так и не собрались? Носясь по комнатам среди разверзтых дорожных сундуков, Нелли веселилась самым непутним для замужней дамы образом: то-то развлекутся они в Санкт-Петербурге!
И они развлеклись, нужды нет.
Стояли первые деньки июля, как ни обзывай «зеленой зимой», а время погожее. На сей раз Нелли не пришлось гнездиться в скромном домишке со сваями вместо фундамента. Молодая чета разместилась в превосходной гостинице на модном Невском прошпекте. Нумер, по правде сказать, оказался невелик: спальная да боскетная, да две гостинных - большая и маленькая, для коротких знакомцев. Да впридачу две комнатенки в одно окно на внутреннюю сторону: для Неллиной девушки и для Филиппова камердина, да чулан для багажа - вот и все.
Но уж какое веселое зрелище открывалось из распахнутых окон! По деревянным тротуарам плескалось внизу разливанное море нарядных шляпок и чепцов, словно ожил модный журналь. Мужчин было не меньше, чем дам, но они делались заметны во второй черед. Хоть нарочно бросай из окна яблоко, проверяя, есть ли ему где упасть! А уж какой громкий стоял над толпою гул голосов!
Мостовая казалась не просторней тротуаров. Щеголи-всадники, наемные возницы, правящие забавными одноколками, на коих седок устраивается боком на неудобной скамеечке, и тут же сверкающие зеркальными стеклами кареты с гербами…
«Экие волоса, только глянь! Чистое золото, даже под пудрою видать!»
«Да цыть ты, невежа!»
«Нешто я сам безголовый? Не понимает она по-русски! Англичанка, поспорить готов! Не из деревни же под названьем Москва такая бонтоночка приехала?»
Нелли, покрасневши, отошла от окна, под которым остановились студиозусы, один из коих волок в ремешках изрядную стопу книг.
«Ну что, долюбопытствовалась?
– расхохотался муж.
– А рамы, не в обиду тебе, лучше б затворить, отвык я от эдакого шуму».
«Может и лучше, только Ульянка отпросилась. У ней, вишь, в столице сватья нашлась. Митрия кликни».
«А он с кумом в кабак отлучился. Кум у него в пожарной команде, давеча повстречался».
«Ну, мы с тобой сегодни как…»
«Как в Белой Крепости!»
Теперь уж они вдвоем принялись хохотать. Эка же радость оставить все хлопоты дома, ничто сего не омрачит!
За обедом, на коем Нелли впервой попробовала паштет из Страстбурга, из-за корочки, охраняющей содержимое его, прозываемый обыкновенно пирогом, супруги приметили за соседним столиком явственно скучающего молодого человека, чья правая рука была в лубке. Заказавши какое-то простое блюдо, он кое как управлялся левой. Филипп бросил в его сторону взгляд вежливого сочувствия.
«Двухлеток меня объездил, хоть и задумано было наоборот, - охотно отозвался незнакомец.
– Кость сломана. Изволите видеть, все под шатрами, а я в отпуску».
Нелли в досаде чуть не уронила вилки. Вить договаривались они, что знакомиться ни с кем не станут! С другой стороны лицо у незнакомца было приятное, открытое, едва ль такой может оказаться слишком навязчив.
Впрочем, покуда она все это обдумывала, незнакомец уж оказался знакомцем. Имя его было Владимир Василиск-Минский. Тут же проистекло обыкновенное перемещение, затем явилось несколько новых бутылок, о коих мужчины как водится изрядно попрепирались, оспаривая право платить. Тут же разговор пошел на темы военные.