– Вот этот перебежчик, – Логрус выбросил в мою сторону протуберанец, чтоб не оставить сомнений в личности перебежчика, – нарушил равновесие в пользу моего врага.

Запахло паленым волосом, я загородился рукой.

– Минуточку! – вскричал я. – Мне не оставили выбора.

– Выбор был, – проревел Логрус. – И ты его сделал.

– Сделал, – отвечал Образ, – но лишь восстановил равновесие, которое ты нарушил в угоду себе.

– Восстановил?! Перегнул в другую сторону! В твою! А склонил его отец этого предателя… – От Логруса снова оторвался огненный язык, я снова закрылся рукой.

– Без моего участия.

– Но, вероятно, по твоему наущению.

– Если бы ты сумел передать Камень мне. – сказал Дворкин, – я бы спрятал его до выяснения обстоятельств.

– Не знаю, смогу ли я до него добраться, – отозвался я, – но буду иметь в виду.

– Дай его мне, – прорычал Логрус, – и я сделаю тебя своим первым служителем!

– Ты – машина для обработки данных, – загремел Образ. – Я дам тебе знание, каким не обладает вся Тень.

– Я дам тебе власть, – сказал Логрус.

– Неинтересно, – ответил Призрак.

Цилиндр закрутился и был таков.

Девушка, Камень и все остальное исчезло.

Логрус взвыл, Образ взревел. Знаки ринулись один на другой. Они должны были столкнуться где-то возле комнаты Блейза.

Я вызвал все защитные чары, какие мог. Мандор за моей спиной сделал то же самое. Я закрыл голову, подобрал колени и…

Я падал. Меня ослепило беззвучным взрывом. Обломки сыпались со всех сторон. У меня было такое чувство, будто я угодил в авиакатастрофу и погибну, не возвестив миру свое открытие. Путь так же мало печется о детях Амбера, как Логрус – о Дворе Хаоса. Силы заняты собой, противником, основными принципами мироустройства, Единорогом и Змеей, геометрическими проекциями которых скорее всего являются. Им плевать на меня, на Корал, на Мандора, возможно – даже на Дворкина и Оберона. Мы – букашки; в крайнем случае – порою орудия, порою – докучная помеха, нас можно использовать по мере надобности, а потом ломать…

– Дай руку, – сказал Дворкин из Козыря.

Я ухватился за него и грохнулся к его ногам на цветастый ковер, в комнате без окон (ее мне описывал отец), среди книг и заморских диковинок, под чашами света, которые висели в воздухе без всякой видимой опоры.

– Спасибо, – сказал я, вставая, отряхиваясь и потирая ушибленное бедро.

– Я поймал отголосок твоих мыслей, – произнес горбун. – Все не так просто.

– Уверен. Просто мне иногда нравится впадать в пессимизм. Много ли правды в том, что мололи здесь Силы?

– Все правда, – отвечал Дворкин, – с их точки зрения. Главная загвоздка в том, как они толкуют действия противника, да еще – привычка на каждое событие припоминать другое, более древнее. Скажем, разрыв в Пути был на пользу Логрусу, и не исключено, что Логрус и впрямь исподволь руководил Брандом. Но в таком случае Логрус может сказать, что это – возмещение за День Сломленных Ветвей несколько столетий назад.

– Никогда о таком не слышал, – сказал я.

Дворкин пожал плечами:

– Ничего удивительного. Все эти события важны, в сущности, только для них самих. Я о другом – такой спор всегда сводится к первопричинам, а те весьма сомнительны.

– Каков же ответ?

– Ответ? Мы не в классе. Ответа, который устраивал бы кого-нибудь, кроме философов, – то есть который имел бы какие-либо практические следствия, – не существует.

Дворкин достал серебряную фляжку, плеснул из нее зеленой жидкости, протянул мне бокал:

– Выпей.

– Я так рано не пью.

– Это не спиртное, а лекарство, – пояснил он. – Ты на грани срыва, хотя, вероятно, сам того не понимаешь.

Я осушил бокал; жидкость обожгла, как спирт, хотя по вкусу была чем-то другим. В следующую минуту я начал отходить от напряжения, которого до того не замечал.

– Корал, Мандор… – начал я.

Дворкин взмахнул рукой, и передо мной повис светящийся золотой шар. Новый взмах руки – знакомый, – и на меня снизошло что-то вроде Знака Логруса, но без Логруса. В шаре возникла картинка.