Она не допила своей рюмочки, и её никто не стал принуждать, как Сергея. Лемяшевич не сводил с нее глаз. Она чувствовала его взгляд, краснела и нервничала, хотя в глубине души ей было приятно, что он так смотрит на нее.

Лемяшевич принадлежал к породе тех немногочисленных людей, которые, выпив, редко обретают дар красноречия, а чаще, наоборот, становятся молчаливыми и неловкими. Почувствовав, что слишком явно любуется Натальей Петровной, и испугавшись, что на это наконец могут обратить внимание, он попытался принять участие в общей беседе, но все у него получалось невпопад, и он невольно опять поглядывал на неё — не смеется ли она над ним? Нет, Наталья Петровна шепталась с Дашей.

Журавскии провозгласил тост за женщин, ему захлопали, Лемяшевич протянул бокал к Наталье Петровне и сказал:

— За вас!

— А за меня? — шутя спросила Дарья Степановна.

— И за вас, за всех, — смутился он.

Наталья Петровна тоже покраснела.

Разговор за столом становился все более шумным.

— Нет, Роман Карпович, это сверху кажется, что иначе быть не может… Я так же думал, пока сидел в райисполкоме…

— Адам Макарович, передай, брат, грибки!

— Сходи, Степанка, принеси ещё…

— Нет, послушайте, вы станьте на место председателя, б неделю поймете, что это такое — планирование сверху…

— Не решайте за чаркой государственные дела!

Но до слуха, до сознания Лемяшевича доходили не эти громкие возгласы мужчин, а тихий шепот двух женщин. Он старался не слушать, старался отвлечь свое внимание, поглядывая на другой конец стола, хотел возразить кому-нибудь, затеять спор — и не мог.

— Не притворяйся, Наташа… Ты совершаешь насилие над собой… над чувством…

— Лена… Ей тринадцать лет…

— Мы не умеем вести счёт деньгам. Что делают наши экономисты? Я не понимаю, зачем ремонтировать хлам, который мы чиним. Мы больше затрачиваем…

— Доказывайте. Вы — хозяева.

— У нас на бумаге права большие, а на деле — план, и никаких разговоров.

— Вот-вот… То же, что с планированием посевов…

— Тебя пугает слово «отчим». Да разве же Сергей такой человек?

— Гости дорогие, давайте ещё по маленькой! Слышите, что делается на дворе? Под этот свист только и выпить. Наливай, Сергей!

— Да, злится зима.

— Пускай, больше снега — больше хлеба. А какая ещё забота у хлебороба?

— Только с ним… — дальше Лемяшевич не расслышал, — я не потому что… его сестра…

— Боже мой! Я уважаю его, но…

— А ты снегозадержание организовал? А то последний сметет с поля.

— Ого! Снегозадержание у нас в этом году как никогда! Налей там женщинам, Кириллович!

Лемяшевич налил женщинам густой вишневой настойки, но они даже не взглянули на него.

— Нет, не знала ты его, настоящего женского счастья. — Дарья Степановна, увлекшись, сказала это в голос.

Наталья Петровна сжала Дашину руку, оглянулась, и взгляд её встретился с его взглядом.

Одно мгновение они смотрели друг другу в глаза. Но как смотрели! Говорят, любовь и ненависть всегда рядом. И вот во взгляде Лемяшевича отразились оба эти чувства во всей их понятной для нее глубине. Она ужаснулась. Выпустила руку подруги, прижала ладонь к груди и, опустив глаза, тяжело вздохнула.

— Так что ж, за урожай этого года? — предложил Во-лотович.

— Выпьем за урожай, Наташа! — сказала Дарья Степановна, поднимая свою рюмку.

— Будет урожай, Павел Иванович! Будет! Я полвека землю пашу и знаю, когда он будет, а когда нет! — говорил, слегка захмелев, Степан Явменович.

— По зиме?

— Не по зиме — по людям. Как люди работают!

— Правильно, отец! Хорошо сказано!..

— Хочешь, я поговорю с Леной?

— Нет, нет…

Улита Антоновна, которая без конца подносила закуски и присаживалась на минутку то возле одного, то возле другого гостя, видно догадалась, о чём шепчутся старшая дочка с докторшей. Подошла, села рядом с Натальей Петровной, сказала бесхитростно:

— Наташенька, не мучай ты его и себя. Сохнет он по тебе, света не видит.

Лемяшевич хмыкнул и неуместно и довольно бестактно пошутил:

— Не мучайте людей, доктор.

Женщины удивленно посмотрели на него, но каждая удивилась по-своему, потому что поняли они его разно.

Лемяшевич вышел на кухню — просто так, вернулся и сел рядом с Сергеем.

Часов в одиннадцать, когда уже пели песни и танцевали, Наталью Петровну вызвали к больному.

Человек, с головы до ног облепленный снегом, с кнутом в руках, стоял на кухне. Она выслушала его, вернулась и, стоя в дверях, сказала, виновато улыбаясь, как бы прося прощения!