Она подошла, обняла Варю и ласково попросила:

— Успокойтесь, Варя. Все будет хорошо. Поверьте мне. Клим вытирал пол. В хате запахло дымом: ветер задувал в трубу, и дрова в печи не разгорались. За окнами свирепела вьюга. Сухой снег белыми ручейками струился по черным стеклам, внизу на створках расцветали фантастические узоры: вместе с вьюгой крепчал мороз. Ветер свистел в ветвях дерева, стоявшего возле хаты, свистел пронзительно, жалобно. На дворе что-то трещало и хлопало. Тускло горела лампа. На стенах качались тени. В душу заползал какой-то неясный страх.

Наталья Петровна стала рассказывать о других больных детях, убеждая несчастную мать, что нет болезней, которые нельзя было бы вылечить. Выслушала сердце малышки и довольным голосом сказала:

— Ну вот, все хорошо! После укола тебе легче, Галечка? Правда?

Нет, ей не делалось легче, она задыхалась, удары сердца слабели, несмотря на камфару. Но мать верила в чудодейственную силу уколов. Теперь она двигалась проворнее, как бы постепенно возвращаясь к жизни, и сама начала рассказывать, как её Галечка захворала, строила догадки, кто мог занести её, эту проклятую заразу.

Но чем легче становилось матери, тем тяжелее и страшнее делалось самой Наталье Петровне. «Зачем я говорю ей все это? Зачем я лгу? — мучительно думала она, наклоняясь над девочкой. — Я никогда раньше не лгала. Чем я утешу эту несчастную женщину, если ребенок умрет? Что я скажу? Нет, нет, я не допущу, чтоб девочка умерла!.. Она должна жить! Жить! В этом и мое счастье, и моя жизнь! Что это я брежу? При чем здесь моя жизнь?»

Через час она ввела всю дозу сыворотки. Это болезненный укол — внутримышечный, но девочка не заплакала. У нее поднималась температура, она теряла сознание. Наталья Петровна испуганно взяла её на руки. «Только спокойно! Только спокойно! И следить за сердцем! Боже мой! Выдержало бы твое маленькое сердечко! А я сделаю все, чтобы ты жила».

Мать бросилась к ней с криком:

— Она помирает! Докторка, дорогая!

— Не бойтесь. Пожалуйста, не бойтесь!

Но она сама видела, что ждать, пока начнет действовать сыворотка, нельзя, девочка не выдержит. Надо оперировать! Но как? Она производила несколько раз трахеотомию, но в таких условиях, на глазах у матери, которая от горя потеряла голову, делать такую операцию — резать горло… Невозможно! А что возможно? Что возможно? Интубация? Это лучше — бескровно, и у нее есть все необходимое. Но она делала эту операцию всего один раз, когда была на курсах усовершенствования. Делала с помощью сестры, с санитарами. И в книге написано — только в условиях больницы и с опытным персоналом! А если ребенок умирает?! Если близко нет опытных людей?..

— Сама сделаю! — не подумала, а громко и решительно произнесла она и быстро стала готовиться.

Когда все было налажено, она подала девочку отцу:

— Держите вот так ноги, руки. Не жалейте, если хотите, чтоб она осталась жить!

Но когда она решительно раскрыла девочке рот расширителем, Варя снова кинулась к ней:

— Ой, не надо!

Наталья Петровна оттолкнула её;

— Не мешайте!

Операция удалась. Легкие получили воздух через трубку, и девочке сразу стало легче, её положили на кровать, она уснула. Наталья Петровна выпрямилась, вытерла косынкой пот, вздохнула и попросила воды. Это был самый тяжелый час во всей её практике. Выпив воды, она села на лавку у стола. Присел и Клим у печки на низенькую скамеечку, по-старчески сгорбившись. Только мать не отходила больше от постели. Теперь девочка дышала бесшумно, ровно, только часто вздрагивала и раскрывала глаза.

Девочка спит, нитка от трубки, привязанная к уху, лежит на её бледной щеке. Это уже почти победа! Наталья Петровна снова присела к столу и… уснула: шел четвертый час ночи, а у нее был трудный день. И ей приснилось… весна… май… Она идет с Лемяшевичем по знакомому лугу за рекой, по густой высокой траве, по цветам — таким ярким, что от них в глазах пестрит. Михась до боли сжимает её руку и счастливо смеется. А ей страшно. Они подходят к лесу, который почему-то очень шумит, хотя ветра и нет, и видят за дубами Сергея. Он следит за ними. Михась хватает её на руки, прижимает к груди и хочет бежать. Но трава оплетает ему ноги, и он… не может сдвинуться с места и всё крепче прижимает её к груди. У неё болит щека, и руке больно…

Она очнулась. В самом деле замлела рука, на которой она лежала, и щека болит — впилась пуговица, что была на рукаве халата. Она вспомнила сон и вздрогнула. «Что это со мной делается? Который уже раз все то же? И так странно!»

Встал в памяти сегодняшний вечер. «Как он смотрел! Он слышал, как Даша меня сватала. Даша умная, а не может понять… Нет, Даша по-своему права… Сергей — хороший, добрый… Что это я? Убеждаю себя, заставляю верить, что он хороший. Начинаю сама с собой хитрить. Что с тобой, Наталья Петровна? Да и в твои ли годы думать об этом? Мои годы! А знала ли я в свои годы настоящее счастье? Испытала ли я счастье иметь семью? Муж, дети… Даже горе в семье переносится легче…» Она опомнилась, подошла к больной.

— Спит, — чуть слышно прошептала мать; она сидела на табурете у постели и не сводила с дочери глаз.

— Вы тоже прилегли бы, Варя… Отдохните.

— Что вы, докторка! Разве я усну? А вы ложитесь, я на лежанке постелила… Дай бог вам здоровья!

Разбудила её часа через два перепуганная Варя. От кашля вылетела интубационная трубка, и девочка снова стала задыхаться. Пришлось повторить эту тяжелую операцию. И так — трижды за утро. Малышку это до того напугало, что она начинала дрожать, когда Наталья Петровна приближалась к ней, и звала на помощь: