Но Мишель не хотел пугать ее выражением своих чувств. Поэтому он сел и сказал:

– Вы исцелили его на поле брани. Знали ли вы об этом? Вы исцелили его в Пуатье. Он вернулся домой к матери, но враг использовал его мать, чтобы убить его. Поэтому я знаю теперь из того, что вы рассказали мне, и из того, что я увидел во сне, как именно он умер. И все же я не понимаю, почему мне так важно было знать, каким именно был его печальный конец. Почему вы послали мне эти сны?

– Ты еще не знаешь всего, – отвечала она. – Но ты должен знать об этом столько же, сколько знаю я.

– Не представляю себе, что еще я могу узнать. Но я знаю, что должен помочь вам, – возразил Мишель. – Вы знаете, почему я здесь, матушка. У нас не осталось времени. Только эта ночь. Я знаю, кто враг. Это – Риго. Он не остановится ни перед чем, чтобы увидеть вас мертвой. Я заплатил охраннику, чтобы вывести вас. Вы можете идти? Вот, возьмите мой плащ, накиньте капюшон…

Она отмахнулась от протянутого плаща и сказала печально:

– Я не должна.

– Нет, вы должны, – настаивал Мишель. – Ведь мы говорим о вашей жизни, о продолжении расы!

Она печально покачала головой.

– Мое предназначение – в том, чтобы остаться здесь и рассказать конец моей истории до того, как я отправлюсь на костер.

– Матушка, нет! – Чуть не плача, он пал перед ней на колени. – Пожалуйста, позвольте мне помочь вам…

Она положила распухшую руку на его голову и слабо улыбнулась.

– Ты можешь помочь мне. Выслушай конец моей истории, ибо мне суждено рассказать ее, а тебе – ее выслушать до того, как решится наша судьба. И в этом моя главная надежда на спасение: в том, что хотя бы один из расы услышит полную правду и запомнит ее. Ты сделаешь это для меня?

– Ну, если ничего другого я сделать не могу… – сказал он.

Это Эдуар чудесным образом нашел лошадь и втащил меня на нее. Ноги у меня были разбиты, раздроблены, все в крови. Но это я знаю только из его рассказов, ибо боль была так велика и я так сильно выпала из божественного присутствия и уподобилась простой смертной, что не могла ничего, кроме как выкрикивать имя Люка. Прижатая щекой к пропитанной потом попоне, я пыталась соскочить с лошади, вернуться к моему возлюбленному. Но Эдуар крепко держал меня.

Скрежет металла. Снова и снова, снова и снова, и так близко от моих ушей, что у меня тоже скрипели зубы. И это продолжалось несколько часов, так мне казалось. И все это время, находясь в лихорадочном полузабытьи, я пыталась ясно увидеть Люка или по крайней мере почувствовать его присутствие, узнать, что попытка воскресить его оказалась удачной.

Ничего. Ничего. Я не знала, жив он или умер.

Наконец я потеряла сознание от боли (разве не удивительно, что я не обладаю способностью исцелять себя самое?). В себя я пришла в какой-то гостинице, далеко от Пуатье, и у моей постели сидели Эдуар и Жеральдина.

Я улыбнулась Жеральдине, потому что была рада снова увидеть ее. Но ее обычно такое ласковое лицо было нахмурено, а в глазах были такой гнев, такая скорбь, такое глубокое разочарование во мне, что улыбка тут же сошла с моих губ и я вскрикнула.

Потому что как только я направила свое внутреннее зрение на своего возлюбленного и попыталась увидеть его и почувствовать, как он и что с ним, то не почувствовала ничего.

Почти ничего. Потому что потом я ясно увидела его как яркое мерцающее пламя. Но тогда я почувствовала только запах дыма от погасшего фитиля.

«Это тень его духа», – подумала я и горько заплакала.

– Да, плачьте, – сказала Жеральдина, и в ее голосе не было жалости. – Плачьте, потому что дух Люка в сетях врага и только вы можете освободить его. Плачьте и поклянитесь богиней, что впредь вы никогда напрямую не вступите в борьбу с врагом до тех пор, пока не преодолеете свой самый большой страх. Лишь тогда вы сможете освободить своего возлюбленного от вечного страдания.

Я подумала о том пожирателе охваченных страхом душ, подумала обо всех тех, кто сгорел в пламени костров и своим страхом позволил ему увеличить свое могущество. И я остановила слезы и поклялась.

Я никогда не позволю врагу завладеть духом моего возлюбленного или его магией.

После этого я вернулась в монастырь, где много месяцев за мной ухаживали Жеральдина и Мария-Мадлен. И горе, и горечь поражения, и вина за то, что я слушала не богиню, а свое сердце, порой переполняли меня. Мои глупость и самоуверенность стоили моему возлюбленному свободы, но я старалась не заниматься самобичеванием. Мне нужно было сосредоточиться на одном: найти его дух и освободить его из оков врага.