Я не могла дождаться минуты, когда смогу рассказать Нони о том, что со мной произошло. И в то же время на сердце у меня лежала печаль. Как мне было сказать ей, что я должна буду оставить их с матушкой до конца ее дней и лишить ее права принять у меня роды и помочь своим правнукам появиться на свет?

Но когда Нони наконец встала, мы не сказали друг другу ни слова и молча взялись за повседневные домашние дела. Помимо всего прочего, скоро должна была проснуться матушка, и было бы довольно глупо и опасно обсуждать прошедшую ночь при ней, особенно если обсудить нужно было так много. Мы еще раньше объявили, что этим утром пойдем собирать последние летние ягоды в поместье сеньора, где осталось так мало людей, что они не могли переработать весь урожай, и потому сады были открыты для крестьян. Мы знали, что матушка, скорбящая по отцу, как всегда, останется дома. Поэтому мы с Нони были уверены, что у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить все то, что произошло в ночь моего посвящения.

Но матушка проснулась в крайне возбужденном состоянии и сказала, что ей очень плохо. Когда же мы с Нони, взяв корзинки, собрались идти по ягоды, она с неожиданной силой схватила меня за плечо и простонала:

– Останься со мной, Мари-Сибилль! Меня одолевает какая-то страшная болезнь. Я чувствую это! Мне понадобится твоя помощь. И вообще мне будет легче, если ты будешь рядом.

Я не знала, что делать, и вопросительно посмотрела на Нони. Для меня как послушной дочери было немыслимо ослушаться матери. Но я надеялась, что бабушка скажет что-нибудь, чтобы успокоить маму, например, что мы вернемся очень быстро.

Однако Нони раздумывала лишь мгновение. А потом сказала, тихо, но очень твердо:

– Оставайся с матушкой, Сибилль. Ты, конечно, нужна ей.

Что я могла сказать? Я не могла ослушаться сразу и матери, и бабушки и нехотя поставила корзинку на пол. А бабушка ушла одна.

Уложив мать в постель, я на всякий случай приготовила ей успокоительный сбор, хотя и не заметила у нее никаких признаков лихорадки. Однако в глазах ее было странное, тревожное и почти безумное выражение. Наверное, решила я, горе вконец расстроило ее нервы, несмотря на снотворное питье, которое она пила накануне. Напоив ее успокоительным отваром, я села рядом с ней на кровати и занялась своим свадебным платьем. Я болтала о всякой ерунде, о деревенских новостях, надеясь, что это хоть как-то развлечет ее.

Но с каждым часом она становилась все более беспокойной и то и дело посматривала в открытое окно. Я пыталась проследить за ее взглядом, но видела лишь пыльную дорогу, которая вела в Тулузу и большой город на севере. Другая дорога вела на восток, к замку и виноградникам сеньора. Всякий раз, когда я поднималась, чтобы сделать что-то по дому, мама хватала меня за руку и требовала, чтобы я сидела рядом с ней.

Время близилось к полудню. Она была уже так возбуждена, что едва могла усидеть на месте.

– Что случилось, матушка? – спрашивала я снова и снова.

Но она лишь бормотала в ответ:

– Посмотрим, посмотрим… И снова глядела в окно.

Наконец она с необычайной живостью вскочила с постели и махнула мне рукой, чтобы я сделала то же самое. Опершись локтем на подоконник, она показала мне на пятно в отдалении.

– Мари-Сибилль, у тебя глаза получше. Скажи, что ты видишь.

Я вгляделась в пятно, как она и просила. И увидела вдали повозку, запряженную двумя лошадьми. Она двигалась в сторону нашей деревни, вздымая на дороге столб пыли. Когда повозка немного приблизилась, я разглядела на ней двоих мужчин.

– Кто они? – спросила матушка, чуть не задыхаясь от волнения.

Я обратила внимание на то, что они вооружены мечами и одеты в одинаковые шапки и туники.

– Жандармы, – сказала я, удивляясь, что это могло привести городских полицейских в нашу маленькую деревушку. И тут заметила, что в повозке сидит еще один человек, весь в черном. – Жандармы, а с ними священник.

Мать, стоявшая рядом со мной, так задрожала, что у нее подогнулись ноги. Я подхватила ее, не дав ей упасть. И уже почти довела ее до постели, когда она вдруг больно схватила меня за плечи и, распахнув безумные глаза, прокричала:

– Мари-Сибилль! Ты – моя дочь, только моя! И ты знаешь, что я люблю тебя больше жизни!

– Я знаю, матушка, знаю. Успокойтесь, – умоляла я, укутывая одеялом ее худые ноги, укладывая ее на подушку.

Но она не успокаивалась. Я обернулась и снова взглянула в окно, хотя мама крепко держала меня за плечи, и увидела, что повозка повернула на восток.

– Посмотрите же, матушка, – весело сказала я. – Вам не стоило так бояться – они направляются в замок сеньора. Они едут совсем не сюда.

Но мои слова не подействовали на нее.

– Я люблю тебя, Мари-Сибилль. Ты должна понять, как сильно я тебя люблю!

– Я понимаю это, матушка, и я тоже люблю вас, – ответила я, испугавшись, что она находится на грани помешательства.

Ее сотрясала дрожь, и возбуждение не спадало. Но лоб и щеки оставались прохладными. Так что я вскарабкалась на постель, села рядом с ней и снова занялась шитьем, тщетно пытаясь успокоить ее и отвлечь от того непонятного, что ее тревожило. Наконец она затихла. Но сидела с прямой спиной, не отрывала застывшего взгляда от окна и так сильно сжимала руками одеяло, что костяшки пальцев побелели.