Наконец полетели со щелчком искры, задымился трут, Федька увидела подбородок и нос мальчика; зажглась свеча – увидела комнату.

Посреди большой захламленной горницы Вешняк устроил на полу логово: сдвинул сундуки, скамьи, огородился со всех сторон, а внутри набросал мягкой рухляди. На лавке лежал топор и короткая грубой работы пищаль. Внутренние ставни заперты.

Теперь Вешняк затеплил фитиль в плошке с маслом, а свечу потушил. Горелые следы воска и сала там и здесь, обратившиеся в золу лучины подсказывали, что он, надо думать, пытался держать огонь всю ночь напролет сколько в состоянии был уследить.

– Ложись со мной, если хочешь, – великодушно предложил мальчик.

Вешняк почитал свою крепость из лавок и сундуков самым надежным и обжитым местом в доме, настолько обширном, что во многие чуланы, подмостья, коморки никто не заглядывал, по видимости, неделями, если уже не месяцами. Ради Федьки Вешняк рад был и потесниться.

Настаивать однако не стал. Помедлив, он поднял миску с едва мигающим, чадящим огоньком и повел постояльца обратно через переход с небольшой в несколько ступенек лестницей. Прояснилась большая захламленная комната с укрытыми тенью закоулками, смутно белела печь.

Нашлись для Федьки мягкие вещи. Она отослала мальчика, который выказывал намерение не отставать от нее ни на шаг, на ощупь отыскивая дорогу, сходила на двор и стала устраиваться.

Кажется, уж заснула, ощущая, как гудят ноги, руки и голова, свербят укусы блох и клопов… спала, когда разбудил ее явственный, близкий шепот:

– Ты здесь?.. Спишь?.. Я с тобой лягу.

На пол рядом с лавкой что-то плюхнулось – тулуп. Мальчик долго возился и снова спросил:

– Спишь?

– Сплю, и ты спи.

– Дай руку.

Она пошарила в темноте и встретила теплую ладошку. Лежать так было не слишком удобно, но покойно, и они уж не расцепляли рук.

– Пальцы… тонкие… Как ты топор держишь?

– Я перо держу.

На это он ничего не нашел возразить и замолчал.

– Что у тебя родители в тюрьме? – тихо спросила Федька.

– Шафран их в тюрьме томит, – отвечал Вешняк готовыми словами. – Вымучивает служилую кабалу. Похолопить хочет.

– А-а! – протянула Федька, как будто все поняла.

И опять они лежали без слов.

– А пистолет заряжен? – сонно встрепенулся мальчишка.

– Заряжен.

– Пулей?

– Пулей.

– А где он у тебя?

– Тут со мной, у стены.

На этот раз молчали они еще дольше, маленькая, но шершавая ладошка стала разжиматься.

– Спишь? – тихонько спросила Федька.

Никто не ответил. Где-то неподалеку громко и в охотку трудился сверчок.

Мир убогих страшил Вешняка напоминанием о преисподней и смерти. От скрюченных старух и стариков с клюкой исходила смутная, недосказанная угроза, и хотя он знал, что такие мысли грешны, не мог отделаться от ощущения, что дряхлый нищий в разодранной рубахе чересчур жизнерадостного мальчика прихватит того и гляди с собой. Увлечет его туда, где существуют язвы, где радость уступает место страданию, где люди обходятся без глаз, без ушей, без рук и ног – без естественного, данного от рождения достояния, обходится без которого, по видимости, невообразимо трудно и скучно.

Страхи эти осталось однако в прошлом. С той поры, как родители попали в тюрьму и Вешняк утратил ясное расположение духа, у него имелось не много оснований робеть перед убогим проходимцем. Теперь он не робел, отталкивало не убожество само по себе, не загадочная связь его с потусторонним, – досаждала вредная вездесущность праздного, расплодившегося за пределы всякого вероятия племени калек и нищих. Раз в два-три дня Вешняк вместе с отцом или матерью собирал по городу подаяния, которыми поддерживалась жизнь тюремных сидельцев. Но куда бы ни направлялись ведомые сторожами тюремники, всюду успевали побывать пронырливые нищие – порастрясли кошельки, обчистили выставленные обывателями у ворот под образами ящики с обрезками хлеба. И как ни много было по городу сострадательных, богобоязненных людей, искательных рук больше.

Валивший из церкви после службы народ не обходил стороной тюрьму, которая щетинилась набитыми в щели окон руками. Пальцы искали, хватали, стискивая улов: черствый ломоть хлеба, калач или невесомая серебряная полушка. А там, в щели между бревнами, куда и руку едва просунешь, являлся воспаленный глаз, мочало бороды, изрытая оспой щека, рот – преодолевая губительную давку, человек места своего возле света не оставлял. Да и не мог, пожалуй, оставить – напирали со всех сторон.

Понятно, что самые тихие, миролюбивые из тюремных сидельцев давно бы уж нужной смертью сумели бы помереть без особого противодействия со стороны властей, если бы раз-два в неделю колодников не выпускали в город для сбора милостыни. Вот тут уж очередь соблюдалась более или менее справедливо и Вешняк видел мать.