– Где же поп? Что же он не идет? – слышался плачущий голос.

Громко хлопало над головами опавшее было знамя, серая тень мутного, потускневшего солнца металась по площади.

Бесноватая, как будто уже ослабевшая, бессильно притихшая – она слабо сучила ногами под задранной ветром рубахой, забилась вновь, содрогнулась, выпятила мокрые губы, захрюкала свиньей, живо перевернувшись на карачки, и пробежала по-поросячьи несколько шажков. Люди шарахнулись, и даже воевода, который держался в приличном отдалении, непроизвольно натянул поводья.

– Держите ее! – сказал воевода.

Нашелся-таки отчаянный человек, выскочил, схватил за руку – толпа замерла – едва не вывернув суставы, вздернул бесноватую на колени. Она заревела быком, залаяла, неистово изворачиваясь и клацая зубами. Плечистый стрелец, сразу же утратив кураж, отчаянно вертелся, опасаясь бесноватой, как бешенной собаки.

– Помогите же кто-нибудь! – растерянно взывал он.

– Что стоишь, сукин сын! – гаркнул вдруг воевода Федьке – попалась она ему на глаза. – Помоги, приказное семя! – И понес: «Подьячий таковский-растаковский, трах-тарарах тебя в это самое! Как таковским своим пером водить – тарарах! – так… Грамотей таковский!» В толпе послышались одобрительные смешки.

Плохо соображая, что делает, Федька сняла с себя шнур с чернильницей и передала все письменное хозяйство конному сыну боярскому, сытому мордатому парню, который и не думал лезть на рожон к бесам. На виду у толпы она пошла. Но только вблизи, когда поздно уж было отступать, Федька почувствовала, в какое опасное дело ввязалась. Полные злобы глаза бесноватой утратили память о человеческом, рот обливала слюна и пена. Несколько раз Федька заступала ей за спину, подгадывая случай схватить, женщина лаяла, изворачивалась, и стрелец, топая ногами, крутился вместе с ней.

Между рядами, сопровождаемый мальчишками, бежал поп, на ходу одевал непослушную ленту епитрахили. Все торопливо расступились, освобождая проход, одержимая увидела и попа, и крест – замерла. В этот миг и схватила ее Федька за локоть повыше, у плеча. Теперь они держали женщину вдвоем, но одержимая не замечала этого, тощее тело ее горело – перехватывая покрепче, Федька осязала горячую жесткую плоть.

Случайным взглядом Федька отметила в толпе и Космача. Казак глядел столь же угрюмо, как воевода в двадцати шагах напротив. Расставил ноги, заложил руки за пояс, молча посторонился, давая дорогу попу.

Поп перешел на шаг и выставил перед собой крест. Молоденький попик со свеженьким личиком и жидкой бороденкой, он неуверенно глянул на воеводу, будто ожидая дополнительных распоряжений, и осенил бесноватую крестным знамением – та рванулась, гавкнула, так что Федьке пришлось напрячься, чтобы не выпустить. Поп отступил и облизнул губы, опять оглядываясь на воеводу.

– Ты святой водой ее, водицей святой покропи, – слышались советы.

– Святой водой хорошо, – обронил воевода.

– Действительно, – обрадовался поп, делая еще шаг назад, – надо бы и святой воды… Сбегал бы кто-нибудь… дьякону сказать.

Мальчишки помчались.

– Да пусть он и сам придет! – крикнул вдогонку попик. – Или отец Тихон.

Стоявший сразу за попом Космач повернулся и, не глядя на людей, пошел прочь, на толпу, которая поспешно перед ним расступилась. И сейчас же сомкнулась вновь.

– Гав! Гав! – звонко пролаяла женщина. Обладавший ею бес радовался посрамлению святого креста.

Пристыженный поп, – щеки его пылали, замахнулся крестом – женщина дернулась.

– Изыди, сатано, изыди! – возгласил иерей гораздо уверенней. Снова осенил ее крестным знамением, не обращая внимания на лай и рывки. – От имени господа повелеваю тебе: изыди от создания сего… – запнулся. – Изыди и не вниди в него впредь, иди же в ад – туда, где назначено тебе жилище! Изыди, нечистый дух! Прочь! На пустое место!

Женщина напряглась, и Федька приготовилась к худшему. Но бесы, обладавшие несчастной, не очень-то заторопились.

– Не выйду! – возразил сатана злорадным голосом женщины. – И я не выйду! – пропищал в ней бесенок поменьше. – Не выйдем! Не выйдем! – загалдела игривая мелкота.

Поп не удивился бесовской разноголосице. Первая робость прошла, и он ощущал лишь не знающую бесплодных колебаний сосредоточенность, подъем духа, который был закономерным итогом многих лет подготовки, учения, упражнений и зиждился на сознании сопричастности с той высшей, нечеловеческой силой, которой заранее уже дана победа.

– Полно тебе, сатано, мучить ее, выходи! Запрещаю тебя именем господним!

– Назначь мне жилище в другом человеке! В отроке, жене или муже! – смутился бес.

– Не будет того! – возразил поп, вознося крест, и начал молитвой господней беспощадно отчитывать сатану.

– Ох, ох, ох нам, окаянным! – заголосили бесы и бесенята. – Погоди! – начали они юлить, – дай нам отдохнуть в доброй женщине сей.

Иерей возглашал молитву, и нечистый дух во все большем беспокойстве причитал, пытаясь сбить и отвлечь его от полных грозного значения слов.