– Были мы вчера на свадьбе и там устали, – притворялись бесы слабенькими и несчастными. – В стрелецкой слободе на свадьбе у Татьянки вдовы Обалишина, у дочери ее Офимьицы на свадьбе были, – выдавали бесы свои и чужие тайны. – Утомились мы очень. Дай отдохнуть в женщине сей, добренький! Веселились мы очень, плясали шибко на свадьбе Офимьицы.

Препираясь с попом, бесы забыли мучить женщину, и она почти не вырывалась, но держать было все равно утомительно, отпустить боязно. Жара, пыль, вонь из рыбного ряда, которою стихающими порывами наносил ветер, солнце в висок при полном безоблачье – ни отвернуться, ни отступить. Сгибаясь над одержимой, Федька приметила в толпе Вешняка – с восторженным страхом ожидал тот каждого слова бесов и, поглощенный событиями, одобрительно кивал священнику.

Между тем бесы начали сдаваться без борьбы. Судорожная зевота, вроде блевотных позывов, сотрясала женщину, она разевала рот, мучительно икала, содрогаясь до самого нутра, и наклонялась, чтобы выплюнуть или выпустить из себя что-то склизкое и большое. И хоть Федька, настороженно бдительная, ничего такого вблизи не примечала, люди, державшиеся на благоразумном расстоянии, опасавшиеся прежде и рот раскрыть, чтобы не заскочила ненароком икота, стали кричать, что бесы выходят! Вот – мухи летают! Вот они – мухи! В толпе крестились, оберегая себя, и шарахались от черных с зеленым отливом мух, которых и вправду прежде не примечалось.

Женщину стошнило белыми брызгами, она похаркала и ощутимо расслабилась, покрывшись испариной. Поп, которому доставили тем временем из церкви потир – серебряную чашу для причастия, налил туда святой воды, покрошил ладану и заставил кликушу пить. Опустошенная и безвольная, она не сопротивлялась. После первого судорожного глотка освященной воды можно было уже не опасаться, что икоты вернутся. Федька поправила женщине сбившийся платок и с облегчением разогнулась, стрелец тоже выпустил предплечье кликуши, и она осела наземь.

– Батюшко твой кто? – строго спросил поп.

– Всюду бесы, – запричитала кликуша, опираясь о землю. – Вижу, вижу, по всему городу насажено, сидят икоты и по пряслам, и на горках, и на спусках к Талице… и у бани на берегу. Много, много икот понасажено! И многие-то икоты еще заговорят, как придет время, дождутся своего часу бесовские эти икоты-то! Коснуться ведь чего ни коснешься, чтобы икоты не зацепить! Помоги нам, пресвятая богородица!

Заговорил тут и воевода, возвышавшийся на коне в окружении хмурых холопов.

– Батюшку своего назови! – громко велел он, показывая, что не отступится, пока не узнает имя человека, который напустил на женщину порчу, – батюшку.

– Родька, проклятый, мучитель, – простонала кликуша.

– Родька-то кто? – властно вел разговор воевода. Толпа внимала.

– Подмечала я: выпускал чертей изо рта. Черти-то загородили дорогу, взялись за руки, хохочут, хороводом идут, закрутят, закрутят… Родька, Родька Науменок батюшко проклятый. Как глянет, так дурно мне станет.

– А вот мы про все про то сыщем! – воскликнул воевода, приподнявшись в стременах. – Сегодня же сыщем, бирюча велю послать, чтобы объявил дело без утайки. А лишнего наговаривать не надо! – погрозил он кликуше плетью. – Вправду сыщем – по государевым указам и по божеской заповеди.

Молоденький попик, отирая обросший пухом подбородок, решился заметить:

– Страшное это преступление против бога… Вправду надо сыскать, подлинно.

– И сыщем, – подтвердил воевода, плюнул, и повернул лошадь на толпу.

– А крикунов я заметил, – сказал он еще, ткнувши плетью куда-то в пространство, где попрятались крикуны. И неспешно поехал, обратив к народу толстую спину, которую покрывал широкий, ниже лопаток, расшитый воротник охабня с его широко разлетающимися полами и рукавами – по брюхо лошади.

Поехали дети боярские, поехали, поигрывая плетками, кистенями воеводские боевые холопы. Снова как будто возроптала толпа – не понятно о чем, вразнобой, переругиваясь. Иные побрели в проулок глянуть на убитую давеча на огородах колдунью.

Здесь и Федька стояла в оцепенении.

Под заваленным забором, уткнувшись лицом в пыль, лежала девушка лет пятнадцати. Как попала ей пуля в затылок, так и швырнула. Темная, свернувшаяся кровь склеила волосы, натекла в сухую, давно не знавшую влаги землю. Кисти рук скрючились, в судорожном движении подобрались ноги…

– Ведьма, – сказала пожилая женщина, хранившая брезгливую складку выцветшего рта. – Ведьма, – видно, не первый раз она это повторяла себе и в другим в назидание. – В самом-то вихре справляла с сатаной свадьбу. Вон оно как!

Никто не откликался.

– Я-то ведь сразу увидела, – убеждала женщина. – Вот тут вот прямо стояла. Раньше всех. Смотрю, а она ничком, дергается. Да куда там – голова разбита.

Заголенные ноги девчушки стали синюшно белые, без жизни. По напитавшейся кровью земле и в волосах ползали черные с зеленым отливом мухи.