— Нет.

— Да. Точно так же, как ты убила меня.

— Николас, нет.

— Точно так же, как ты убила Эркюля.

— Нет, — прошептала Адриана и постаралась взять себя в руки. Она взглянула на Николаса. Он был совсем мальчик. И что он знал? — Ты сам себя убил, — сказала она. — Ты мог бы жить.

— Мы могли уехать вместе, ты и я, — сказал Николас. — Я все подготовил к этому. Я уговаривал тебя.

Адриана покачала головой:

— Но я вынуждена была… Ты пытаешься смутить меня. Ты один из моих врагов?

— К тебе возвращается память.

— Да. Ты Николас? Или ты один из тех, кто приходил раньше? Лилит? София?

Николас улыбнулся загадочной и одновременно раздражающей улыбкой:

— Может быть, я твой сын. А может быть, Эркюль. Кем еще ты хочешь, чтобы я был?

— Что тебе нужно? Пришел мучить меня? Напомнить, что все, кого я любила, умерли? Моя душа зачерствела.

— Настолько, чтобы убить собственного сына?

— Я не знаю его. Он не знает меня, единственное чувство, которое он ко мне испытывает, — ненависть. Разве он мне сын?

Николас на это лишь рассмеялся.

— Что тебе нужно? — вновь спросила Адриана.

— А Бог так любил мир… — начал Николас, глядя на нее в упор своими византийскими глазами. — Бог любит этот мир, Адриана.

— Во время нашего последнего разговора ты сомневался в существовании Бога.

Он слегка нахмурился:

— Возможно, я неточно выразился, возможно, вера вновь вернулась ко мне. Возможно, я люблю мир, и этого достаточно.

— Есть Бог, нет Бога, знаю только одно: Он меня не любит.

— Может быть, и не любит, а может быть, ты не можешь почувствовать Его любовь. Когда ты любила Николаса, ты любила каждый атом его существа? Оплакивала каждый его выдох и дорожила каждым вдохом? Ты страдала, когда он обрезал ногти или когда ему стригли волосы? Любовь Бога отличается от человеческой, Адриана. Она более глубокая и сложная, способная вызывать ужас и требующая жертв.

— Каких жертв?

— Твоих жертв, — шепотом прозвучало в ответ.

Правая рука Адрианы светилась, с помощью левой Адриана подняла ее вверх.

— Моя сила иссякла, — сказала она. — Все мои джинны либо погибли, либо покинули меня.

И тут Николас начал смеяться. Не привычным сдержанным, веселым смехом, а раскатистым. Адриана с удивлением смотрела на него:

— Мое плачевное бессилие рассмешило тебя?

— Ты обрезаешь ногти шпагой? Ты гасишь свечи выстрелом пушки?

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать?

Вместо того чтобы ответить, Николас нагнулся и поцеловал ее. Адриане показалось, что в нее влили глоток живой воды, в которой растворилась ее любовь к Николасу, Эркюлю, Креси, сыну.

И Николас исчез.

— Уриэль? — воззвала она к серой громаде неба. — Господи?

Ответа не было.

Она проснулась в соборе, таком огромном, какого ей еще не доводилось видеть. Колонны поддерживали потолок, необъятный, ее взгляд с трудом мог его охватить. Она слышала, как священник читал «Те Deum», [7] пахло ладаном.

Новое видение?

Нет, колоннами были стволы сосен, такие огромные, что четверым взявшимся за руки их было не обхватить. «Те Deum» звучал на непонятном ей языке, пахло вовсе не ладаном, а табаком и сосновой смолой, которая потрескивала на поленьях в горевшем неподалеку костре.

Разговор стих.

— Она проснулась, — сказали по-французски.

Глаза защипало от дыма костра, навернувшиеся слезы вернули им ясность, и Адриана увидела сидевшего подле нее индейца. Он был непривычной, но приятной наружности.

— Адриана? — Этот человек по-французски говорил значительно лучше.

— Вероника?

— Это я. Как ты себя чувствуешь?

— Я долго спала?

— Почти две недели ты то приходила в себя, то вновь теряла сознание. Ты едва не умерла. Иногда мне казалось, что я тебя окончательно потеряла.

Адриана хотела спросить, где она была, но побоялась нового разговора в духе того, что она только что вела с «Николасом». Вместо этого она приложила руку к горлу и сказала:

— Я хочу пить.

— Я принесу воды.

Через несколько минут ей влили в рот чуть теплую, приятную на вкус воду. Креси потрогала ее лоб.

— Кажется, жар наконец-то спал, — сказала она.

Адриана окинула взглядом свое тело: на левую ногу были наложены шины. При вдохе сильно болели ребра. У нее в голове не укладывалось, как она могла ехать в таком состоянии.