– Это вполне красивое имя.

– А у тебя есть имя?

– С твоего позволения, Барбара. Я живу там, за углом.

Хадия улыбнулась, и на щеках ее заиграли ямочки.

– В том чудесном маленьком коттедже? – Она прижала руки к груди. – Ой, когда мы только переехали, я так хотела, чтобы мы жили в нем, только он слишком маленький. Как игрушечный домик. Можно его посмотреть?

– Конечно. Почему нет? Когда-нибудь.

– А сейчас можно?

– Сейчас? – рассеянно переспросила Барбара. В ней шевельнулось беспокойство. Разве не так все начинается, когда невинного человека обвиняют в жестоком преступлении против ребенка? – Насчет «сейчас» не знаю. Разве тебе не пора спать? И что будет, если твой папа проснется.

– Он никогда не просыпается раньше утра. Никогда. Только если мне снится кошмар.

– Но если он услышит шум и проснется, а тебя нет…

– Я буду здесь, где же еще? – Она лукаво улыбнулась. – Я же буду за домом. Я могу написать папе записку и оставить ее у себя на постели, на случай, если он проснется. Напишу, что ушла за дом. Могу написать, что я с вами – даже ваше имя упомяну, скажу, что я с Барбарой, – и что вы приведете меня назад после того, как я посмотрю коттедж. Как считаете, подойдет?

Нет, подумала Барбара. Подойдет долгий горячий душ, сэндвич с яичницей и чашка питательного молочного напитка. А потом не помешают – если не слипнутся веки, – еще четверть часа наслаждения высокой литературой: надо же узнать, что там пульсирует в обтягивающих джинсах Флинта Саутерна при виде Стар Флексен?

– Как-нибудь в другой раз. – Барбара повесила сумку на плечо и поднялась с деревянной скамейки.

– Видимо, вы устали, да? – спросила Хадия. – Вы, наверное, едва стоите на ногах.

– Точно.

– Папа бывает такой же, когда приходит с работы. Падает на диван и час лежит не двигаясь. Я приношу ему чай. Он любит «Эрл грей». Я умею заваривать чай.

– Да?

– Знаю, сколько настаивать. Все дело в настаивании.

– В настаивании.

– О да.

Девочка по-прежнему прижимала к груди ладошки, словно прятала в них талисман. Ее большие темные глаза были полны такой мольбой, что Барбаре захотелось грубо приказать девочке постараться очерстветь душой – в жизни пригодится. Вместо этого она бросила окурок на каменную плиту, загасила его носком кроссовки и положила в карман брюк.

– Напиши ему записку, – сказала она. – Я подожду.

На лице Хадии появилась блаженная улыбка. Она круто развернулась и ринулась в дом. Полоска света расширилась, когда она вошла в дальнюю комнату. Вернулась девочка меньше чем через две минуты.

– Я прилепила записку к своей лампе, – сообщила она. – Но он, может, и не проснется. Обычно он не просыпается. Если только мне не снится кошмар.

– Да, – согласилась Барбара и направилась к ступенькам. – Нам сюда.

– Я знаю дорогу. Знаю. Знаю. – Хадия проскользнула вперед и бросила через плечо: – На следующей неделе у меня день рождения. Мне исполнится восемь лет. Папа говорит, что я могу позвать гостей. Говорит, что будет шоколадный торт и клубничное мороженое. Вы придете? Приносить подарок совсем не обязательно. – Не дожидаясь ответа, она рванула вперед.

Барбара обратила внимание, что девочка босая. Прекрасно, подумала она, ребенок заболеет воспалением легких, и виновата буду я. Догнав Хадию, Барбара сказала:

– На следующей неделе. Хорошо.

Подойдя вместе с девочкой к входной двери, Барбара разыскала в сумке ключ, отперла дверь и зажгла верхний свет. Хадия ступила внутрь.

– Какая прелесть! – воскликнула она. – Просто чудо! Как в кукольном домике. – Она выскочила на середину комнаты и закружилась. – Как жалко, что мы здесь не живем. Жалко! Жалко!

– Равновесие потеряешь. – Барбара положила сумку на стойку и пошла набрать в чайник воды.

– Не потеряю, – отозвалась Хадия. Крутанулась еще три раза, остановилась и покачнулась. – Ну, может, самую малость. – Она огляделась по сторонам, ее взгляд перебегал с одного предмета на другой. Наконец, заученно-вежливо она произнесла: – У вас тут очень уютно, Барбара.

Та подавила улыбку. Поведение Хадии объяснялось не то хорошими манерами, не то сомнительным вкусом. Обстановку комнаты составляли предметы либо из дома ее родителей в Эктоне, либо с распродаж по случаю. Первые неприятно пахли, были потертыми, побитыми и потрепанными. Вторые были в основном функциональными, не более того. Единственным новым предметом меблировки, который Барбара позволила себе купить, была кушетка. Плетеная, с выстроившимися на ней в ряд разноцветными подушками и с расшитым индийским покрывалом. Хадия подбежала к кровати, чтобы рассмотреть фотографию в рамке, которая стояла на столике рядом. Она так энергично переминалась с ноги на ногу, что Барбара чуть не спросила, не надо ли ей в туалет. Вместо этого она сказала;

– Это мой брат. Тони.

– Но он маленький. Как я.

– Его не стало много лет назад. Он умер. Хадия нахмурилась. Посмотрела через плечо на Барбару.

– Как грустно. Вы все еще грустите из-за этого?

– Иногда. Не постоянно.

– Мне иногда тоже бывает грустно. Здесь по соседству не с кем поиграть, а братьев и сестер у меня нет. Папа говорит, что погрустить можно, если, заглянув в свою душу, поймешь, что это подлинное чувство. Я не совсем понимаю, как это – заглядывать к себе в душу. Я пыталась, глядя на себя в зеркало, но мне бывает как-то не по себе, если смотреть слишком долго. А вы когда-нибудь это делали? Смотрелись в зеркало так, чтобы стало не по себе?